Правильной реакцией, мудрой реакцией, реакцией, способствующей выживанию, было бы в этот момент испугаться. Но Тэйон остался холоден и сосредоточен, и только огненные всполохи возбуждения, всегда предшествовавшего словесным столкновениям с особенно интересными противниками, в том числе и политическими, расцвечивали льдисто-серую отстранённость.

— Придумано… слишком много способов блокировать стихийную магию, Совоокая, — контролируя голос как на сборе глав кланов или царском Совете, заметил он.

— Но не все знают, как блокировать естественные законы природы. Хотелось бы, чтобы так оно и осталось. Нет ничего страшного, если лаэссэйские маги научатся накладывать чары, лишающие веса, — вслепую, повторяя чужое открытие и не зная, в чём оно заключается. Но понимание сути антигравитации им пока лучше не давать.

Он ограничился сдержанным кивком, и это не было трусостью. Мастер ветров слишком отчётливо осознавал расстановку сил, чтобы позволить себе глупые выступления. «Не подкреплённая мощью клана гордость — удел глупцов, неспособных познать уважение».

Совёнок потянулась за лежащей на воздухе книгой, затем, точно вспомнив о чём-то, вновь повернулась к Тэйону.

— Передайте ясному князю… — Мир завис на мгновение в равновесии, в хрупкой гармонии тишины перед грозящей разразиться бурей. И буря грянула: — ОН ИЩЕТ ЗЕРКАЛО, НО ДОЛЖЕН БЫТЬ ОСТОРОЖЕН С ТЕМ, ЧЕМУ ПОЗВОЛИТ В НЁМ ОТРАЗИТЬСЯ. ОПАСНО, ПРИДУМЫВАЯ ЕЁ, СЛИШКОМ ДАВАТЬ ВОЛЮ ВООБРАЖЕНИЮ.

Не было ни предупреждения, ни борьбы, ни сопротивления. Поток силы, более странной, чем ему когда-либо приходилось встречать, более сложной и завораживающей, чем как он считал до этого момента, это вообще возможно, накрыл мага. Не было даже мысли о защите, не осталось ни иллюзии, ни тени привычного высокомерия. Он принял. Он растворился. И тем самым он не дал своему Я оказаться развеянным под мимолётным дыханием высших сил.

Свет падал сверху и снизу, слева и справа, из-за спины и спереди. Свет взрезал тонкими лезвиями клубящиеся туманы, и Тэйону казалось, что он находится в мире, сотканном из чистого света, из мерцающих разноцветных лучей, прошедших сквозь магические лаэссэйские витражи и ставших могучими, ставших разумными, ставших волшебными.

Лучи света сплетались, перекликаясь музыкальными гармониями и накладывающимися друг на друга причудливой формы волнами. Лучи света создавали аккомпанемент.

И под него, под эту слышимую не ухом, а нутром музыку, танцевала женщина.

Высокая и низкая, серебристо-светлая и антрацитово-чёрная, с волосами короткими и длинными, светлыми и тёмными… Призрачные крылья метались вокруг тела, сплетаясь с прядями волос, с движением когтистых кистей, с изгибами тела. Она менялась и в то же время оставалась неизменной. Она была собой и в то же время суммой бесконечного множества. Она…

…была прекрасна. Но Тэйон знал, что взглянуть в Её многоцветные глаза будет означать для него потерю себя. Рабство, более страшное, чем то, что могут принести цепи и ошейник.

…богиня…

А затем что-то случилось, и Танцующая обрела свою форму. Высокая, худая, кажущаяся почти диспропорционально сложенной, женщина кружилась в вечном движении, изящные кисти взлетали к небесам в мольбе или падали в приказе — невозможно было сказать точно.

Её кожа была бела абсолютно белым, безупречным цветом. Таким, который можно увидеть лишь в солнечный полдень, когда смотришь на зимнюю равнину и вскидываешь руку, заслоняясь от невероятной чистоты снежного сияния. Таким цветом, хладное пламя которого ослепит тебя, если смотреть на него прямо.

Её глаза были серыми, тёмно-серыми, светло-серыми, в них были все оттенки многогранного серого. Сталь, отразившая лунный блик, присутствовала в этих глазах, туманы, дурманящие душу и скрадывающие бездну, плыли в их глубинах, пепел, осыпающий небо, стыл в них. А ещё в них пел ветер, реющий среди самых высоких, самых недоступных вершин, готовый в любой момент вырваться на волю.

Её волосы были чёрными, иссиня-чёрными, угольно-чёрными. Точно крыло ворона, точно беззвёздное небо, точно кружащие около тонкого тела птицы погибели. Волосы метались вокруг Её плеч и бёдер, плели свой собственный, отдельный танец, и казалось, что это огромные, тёмные крылья, тонкие и безупречные.

Она танцевала, как никто и никогда не танцевал перед глазами мага. Понятия грациозности и гармонии в прежнем его представлении утратили всякое значение, потерялись перед лицом абсолютной чуждости и абсолютного совершенства Её движений. Это были не грубые перемещения чего-то материального, а ломкие порывы ветра, то резкие, то застывающие, не имеющие ничего общего с человеческой пластикой. И поэтому более притягательные, поэтому более завораживающие.

Она порождала преклонение и цепенящий, всепоглощающий ужас.