Шрифт:
– Сядь рядом, пожалуйста.
– Я весь мокрый… Тренировался…
– Ничего, – опустив взгляд, прошептала я, а когда кровать ощутимо прогнулась, заставила себя посмотреть в его глаза: – Кром! Я хотела сказать тебе спасибо…
– За что, ваша милость?
– За все, что ты для меня сделал.
Бездушный набрал в грудь воздуха и… улыбнулся! Правда, уже через мгновение его улыбка стала грустной:
– Пожалуйста…
Несколько долгих-предолгих мгновений я смотрела ему в глаза и ждала возвращения той, первой.
Не дождалась. Но поняла, что сон был глупым. Что я не смогу уехать, не попрощавшись. И… что без этого мужчины, со взглядом, в котором живет Бездна, мне будет ужасно одиноко.
Ощущение близкой потери оказалось таким острым, что я, решившись, прикоснулась к руке Бездушного:
– Кро-о-ом?
– Да, ваша милость?
– Я не знаю, как сложится мое будущее, но в доме моего деда в Саммери ты всегда найдешь и стол, и кров.
Меченый угрюмо вздохнул, провел пальцами по зарубкам и опустил взгляд:
– Спасибо, ваша милость. Только я… скоро закончу свой Путь… И мне… – он смял пальцами уголок одеяла, аккуратно смахнул им слезинку с моей щеки и продолжил. Совершенно невпопад: – Я буду помнить вас до последнего вздоха…
Последнее предложение слово в слово повторяло одно из так называемых «пустопорожних обещаний», которые согласно «Рассуждениям о красноречии» Бертрана Виттиара не несут в себе никакой смысловой нагрузки и являются лишь средством для охмурения восторженных девиц. Однако в устах Бездушного оно прозвучало иначе: он говорил не разумом, а Душой. Той самой, которую, по уверениям брата Димитрия, должен был забрать Двуликий.
Во время завтрака я смотрела на Крома и пыталась представить, что его нет. Нет ни в комнате, ни в здании, ни в Вейнаре.
Получалось. Только вот чем четче я это представляла, тем сильнее давило под левой грудью.
В какой-то момент боль стала настолько сильной, что я закусила губу и почувствовала во рту вкус собственной крови.
Меченый, дожевывавший кусок вареной репы, вздрогнул, как от удара, и встревоженно посмотрел на меня:
– Вас что-то беспокоит?
Просить слугу Бога-Отступника остановиться в шаге от конца выбранного им Пути было сумасшествием. Поэтому я опустила взгляд… и солгала:
– Живот тянет немного.
Кром тут же оказался на ногах и вцепился за Посох Тьмы:
– Я – за лекарем! Вы только потерпите, ладно?
От его искреннего участия мне стало совсем плохо. И я, поймав его за налокотник, виновато пробормотала:
– Лекаря не надо… Я сказала не…
В это время рядом с нашей дверью кто-то остановился. И она затряслась от ударов.
– Стража! Открывай!!!
Кром тут же преобразился – из полного сочувствия мужчины он мгновенно превратился во вместилище Темной половины Двуликого. И, сорвав с пояса чекан, перетек к… окну!
– Бездушный! Ты там что, оглох, что ли? Открывай, сказали!!!
– Вроде бы действительно стража, – выдохнул он, потом повернулся ко мне, показал взглядом на спальню и рыкнул: – Кожу… Под дверь… Потом открою…
Я вскочила, чуть не перевернув табурет, юркнула за дверь, рванула ее на себя и уставилась в предусмотрительно оставленную щель.
– На, смотри, – рявкнули из коридора.
Меченый неторопливо прошел по комнате, присел, поднял с пола кожу, внимательно ее осмотрел, а потом отодвинул в сторону засов.
Дверь грохнула о стену, и в комнату влетело несколько вооруженных до зубов воинов. Четверо здоровяков с фальшионами на изготовку оттеснили Крома к стене, еще трое, вооруженные арбалетами, взяли его на прицел, а восьмой, сжимающий в руке короткий меч, рявкнул на весь постоялый двор:
– А девка где?
– Не «девка», а ее милость!!! – взбеленилась я. И, шагнув в комнату, продемонстрировала ему родовое кольцо.
Воины, контролирующие Крома, и бровью не повели. Зато старший, оказавшийся горцем, потребовал показать ладони!
Перевернула. Потом назвалась. Перечислила всех членов своей семьи, семьи графа Рендалла, баронов д’Ож, Герренов и, наконец, догадалась упомянуть, что не далее, как вчера, была в Первом Приказе и в кабинете у графа Грасса.