Шрифт:
Телятевский же пока особой нужды не ведал: жил старыми запасами и торговлей, обходя стороной беду. Князь Василий Масальский как-то высказался:
– Невдомек мне, княже Андрей Андреич, как ты за-туги не ведаешь? Я с каждым годом нищаю, у тебя ж полная чаша.
Телятевский негромко рассмеялся.
– Не слушал моих советов, Василий Федорович. Вспомни-ка, как я тебе говаривал: поставь мужика на денежный оброк и начинай торговать. Так нет, заупрямился, посохом стучал: «Князью честь рушишь! В кои-то веки князья за аршин брались. Срам!» Вот теперь и расхлебывай. Мужики в бега подались – ни хлеба, ни меду, ни денег в мошне. Пора, князь, и за ум браться. Коль с купцами знаться не будешь да деньгу в оборот не пустишь, по миру пойдешь. Пошла нынче Русь торговая.
Нет, не зря он все годы запасал хлеб и выгодно продавал его северным монастырям да иноземным купцам. Вот и этот хлеб в ларях пора втридорога сбыть.
После полуденной трапезы, когда вся Москва по древнему обычаю валилась спать, князь Телятевский приказал позвать к нему купца Пронькина.
Вошел в покои Евстигней Саввич степенно. Оставил
посох у дверей, разгладил бороду, перекрестился на кивот.
– Как съездил, Евстигней?
– Не продешевил, батюшка. Пятьсот рубликов из Холмогор привез.
– Хвалю. Порадел на славу, – оживился Телятевский. В Холмогоры он отправил с Евстигнеем восемь тысяч аршин сукна. Закупили его за триста рублей, а продал Евстигней чуть не вдвое дороже. А, может, и втрое, но того не проверишь. Один бог ведает, какой барыш положил Евстигней Пронькин в свою мошну.
– Отдохнул ли, Евстигней?
– Отдохнул, батюшка. Завтре по лавкам пойду.
– По лавкам ходить не надо. Пусть приказчик твой бегает. А ты ж, Евстигней, снаряжайся в новый путь.
– Я готов, батюшка. Велико ли дело?
– Велико, Евстигней. Повезешь хлеб в Царицын. Много повезешь. Двадцать тыщ пудов.
Евстигней призадумался, кашлянул в кулак.
– Как бы не прогореть, батюшка. По Волге ноне плыть опасно, разбой повсюду.
– Поплывешь не один, а с государевыми стругами. Повелел Федор Иванович отправить хлеб городовым казакам. Охранять насады будут двести стрельцов.
– Тогда пущусь смело.
– В Царицыне сидят без хлеба. На торгу будут рады и по рублю за четь взять. Разумеешь, Евстигней?
– Разумею, батюшка. Велик барыш намечается.
– Надеюсь на тебя, Евстигней. Коль продашь выгодно и деньги привезешь – быть тебе в первых купцах московских.
– Не подведу, милостивец.
Глава 8 ЛИХОЙ КАЗАК ГАРУНЯ
Казаки выехали на крутой яр, и перед ними распахнулась величавая, сияющая в лучах теплого ласкового солнца, полноводная, раздольная Волга.
– Лепота-то какая! – ахнул Нечайка Бобыль, сдвигая на кудлатый затылок шапку.
– Лепота! – поддакнули казаки.
Левобережье золотилось песчаными плесами и отмеля-
ми, с бесчисленными зелеными островками, над которыми носились крикливые чайки. Болотников глядел на синие воды, на заливные луга с тихими, сверкающими на солнце озерами, на голубые заволжские дали и думал с каким-то приподнятым, бодрящим душу упоением:
«Велика ты, Волга-матушка! Раздольна… Сесть бы сейчас в стружок и плыть-тешиться на край света. И ничего-то бы не ведать – ни горя, ни печали… Ох, велика да раздольна!»
Долго любовались казаки матушкой Волгой, долго не отрывали глаз от безбрежных заречных просторов.
– Дошли к сестрице донской, – тепло молвил дед Гаруня. – Почитай, лет двадцать Волги не видел. И красна ж ты, матушка!
Когда собирались в далекий поход, деда Гаруню брать ‹ не хотели. Но тот так заершился, так вскипел сердцем, что казаки смирились.
– Ладно, дед, возьмем. Но пеняй на себя.
– А пошто мне пенять, вражьи дети! Да я любого хлопца за пояс заткну. И глаз востер, и рука крепка, и в седле молодцом! – шумел Гаруня.
Дед и впрямь оказался молодцом. Не ведал он ни устали, ни кручины, даже в сечи ходил. Но в битвах его оберегали пуще отца родного, заслоняя от неприятельских ударов.
На волжской круче донцы сделали привал. Болотников созвал начальных людей на совет. То были казаки, возглавлявшие сотни.
– Войску нужны струги, – молвил Болотников. – Где и как будем добывать?
Старшина призадумалась.
– Встанем тут да караван подождем. Самая пора купчишкам плыть, – высказался Степан Нетяга.