Лечь заполночь, ворочаться в постели,гадательную книгу отворя,и на словах «как мы осиротели»проснуться на исходе января,где волны молодые торопливы,и враг врагу не подает руки, —в краю, где перезрелые оливы,как нефть, черны, как истина, горьки.Вой, муза — мир расщеплен и раздвоен,где стол был яств — не стоит свечи жечь,что свет, что тьма — осклабившийся воинтанталовый затачивает меч,взгляд в сторону, соперники молчите —льстить не резон, ни роз ему, ни лент.Как постарел ты, сумрачный учительсловесности, пожизненный регентпослевоенной — каменной и ветхой —империи, в отеческих гробахзнай ищущей двугривенный заветный —до трех рублей на водку и табак,как резок свет созвездий зимних, вещих,не ведающих страха и стыда,когда работу начинает резчикпо воздуху замерзшему, когда.отбредив будущим и прошлым раем,освобождаем мы земной объеми простыню льняную осязаеми незаметно жить перестаем……………………………………………………Весь путь еще уложится в единыймиг — сказанное сбудется, но нежди воздаянья. Неисповедимыпути его — и ангел, в полуснепарящий, будто снег, над перстью дольней(и он устал), не улыбнется нам,лишь проведет младенческой ладоньюпо опустелым утренним устам.***Среди длинных рек, среди пыльных книг человек-песок ко всему привык,но язык его вспоминает сдвиг, подвиг, выцветший черновик,поздний запах моря, родной порог, известняк, что не сохранилотпечатков окаменевших строк, старомодных рыжих чернил.Где, в какой элладе, где смерти нет, обрывает ландыш его душаи глядит младенцем на дальний свет из прохладного шалаша?Выползает зверь из вечерних нор, пастушонок молча плетет венок,и ведут созвездия первый спор — кто волчонок, а кто щенок.И пока над крышей визжит норд-ост, человечьи очи глотают тьму,в неурочный час сочинитель звезд робко бодрствует, потомучто влачит его океан, влечет, обольщает, звенит, течет —и живой земли голубой волчок колыбельную песнь поет.***Сколько нажито, сколько уступлено яме земляной, без награды, за так,пролетают снежинки ночными роями, с хлебом-солью в лучистых руках,и не в плоский аид, не в преддверие рая — на оливковый, глинистый критпопадешь ты, где небо от края до края электрической медью искрит,просторечную ночь в сапожищах армейских коротать, и сцепления днейразнимать в лабиринте корней арамейских, половецких, латинских корней,отраженных в кривом зазеркалье, под кровом олимпийского гнева, трубяв безвоздушную бронзу — чтоб быкоголовый замирал, вдруг услышав тебя.
Песня для Татьяны Полетаевой
Под перебор красотки семиструнноймне мнится: все сбылось, и нам с тобойдосталось все, обещанное умнойи справедливой матушкой-судьбой,и жаловаться, право же, не надо,апостолы расходятся домой.Ну что сказать? какая им награда,какая им награда, ангел мой?Где правит балом гордость или пошлость,давай припомним главные слова.Ты говоришь, что всех переживешь нас,ну что ж, держись, лихая голова,давай держись, цыганка молодая,кидая карты легкие вразлет,с сырой земли назавтра их, рыдая,осенний вихрь, должно быть, подберет.Так перельем сегодняшнее — в завтраи долгой водки выпьем ввечеру.Ты говоришь, мы были аргонавты?Я соглашусь, и слезы оботру.А затоскуешь — вспомнится другое,прошедшее, страшнее и родней —мой путь, уныл, сулит мне труд и горе —но, как вино, печаль минувших дней…
21 февраля 1996 года
Как бы во сне — в том самом, лет в тринадцать,где на закате бил зеленый луч,где ничего не стоило поднятьсяи распластаться возле самых туч,и в страхе плыть над мелкой, дробной картой —что видел ты, о чем ты говорилпод утро, где когда-то Леонардоиспытывал заветный винтокрыл?Вот некто связанный, молчащий передсинедрионом, с кровью на крылах.Вот Брейгель — пусть никто ему не верит —холст обветшал, окислившийся лакпотрескался — но в клочьях амальгамыто друга различаем, то врага мы,пока густеет потный, топкий страхв толпе, что пятится с распятьями в руках.Кто воздух перевозит на позорныхтелегах, кто глядит издалекана родину полей и щук озерных,то заикаясь, то лишаясь языка —а наверху, от гор и мимо пашенплывет орел — и ветр ему не страшен —на черный пень, и мы с тобой за нимлегко и недоверчиво летим.Мазок к мазку, на выдохе, в размахестаринной кисти — видишь, вдалекевчерашний царь бредет к дубовой плахе —в рогожном платье, в желтом колпаке —проснусь, припомню эту мешковинуи бубенец — и штору отодвину:кирпич, мороз, люминесцентный час,да ясный Марс сощурил цепкий глаз…***Век двадцать первый. Человечья особьскользит в него, что каменная осыпьв горах Кавказа. Пушкинский орел,столь царственно паривший над поселком,подшиблен неразборчивым осколком.Поселок взят. И спирт уговорен.Сказать по чести — страшен мир и грязен,и в мерзости своей однообразен —то подлость, то подлог, то кровь, то ложь.Давно Шекспир почил на жестких лаврах,оплыли свечи в барских канделябрах,и века золотого не вернешь.Но был ли мальчик? Не было, пожалуй.Век всякий тесен, словно обруч ржавыйу Бога одинокого на лбу.Душе, моей подруге непослушной,так скушно здесь. Лишь океан воздушныйутеха ей. И все же — не могуво имя древней верности и верывпустить ее в синеющие сферы,где в пухлых тунах глохнет свет и звук.В окне без стекол и без занавески —такой простор — поплакать только не с кем,да птица Рух торопится на юг.***Когда приходит юности каюк,мне от фортуны лишнего не надо —март на исходе. Хочется на юг.Секундомер стрекочет, как цикада.Мы так взрослели поздно, и засимдо тридцати болтали, после — ныли,а в зрелости — не просим, не грустим,ворочаясь в прижизненной могиле.Но март проходит. Молоток и дрельиз шкафа достает домовладелец,терзает Пан дырявую свирель,дышу и я, вздыхая и надеясь.То Тютчева читаю наизусть.То вижу, как измазан кровью идолна площади мощеной — ну и пусть.Свинья меня не съела, Бог не выдал.Еще огарок теплится в руках,и улица, последняя попытка,бела, черна и невозвратна,как дореволюционная открытка…***Льет в Риме дождь, как бы твердящий «верь,ни в яме не исчезнешь ты, ни в шумеродных осин» — но умирает зверь,звезда, волна. И даже Бродский умер.То жнец, то швец, то в дудочку игрец,губа в крови, защитный плащ засален —уже другой, еще живой певецрастерянно молчит среди развалин.Не хочет ни смеяться он, ни выть,Латынью пахнет в каменном тумане.Ну что еще осталось? все забытьи все назвать своими именами?Но в этот час безлюден Колизейлишь на стене чернеет в лунном светепосланье от неведомых друзей —«Мы были здесь: Сережа, Алик, Петя».
