Шрифт:
Узнав о его гибели, наместник из Мукдена отстучал по телеграфу – на имя Витгефта: «Вступить в командование эскадрой».
Вильгельм Карлович схватился за голову:
– Боже! Ну какой же я флотоводец?
Март 1904 года завершился трагедией для России.
– Да бог с ним, с утюгом-то этим, – говорили матросы. – Головапропала, вот что важно…
Для них Макаров запомнился: в распахнутом офицерском пальто с барашковым воротником, а рука вскинута в призыве:
– Флоту – рисковать!
………………………………………………………………………………………
Того узнал о гибели Макарова 1 апреля и сразу же сообщил об этом в Токио. Японцы устроили траурную демонстрацию с фонариками, выражая свое уважение к памяти павшего героя. Комментируя это известие, газеты Европы недоумевали: что за дикая гримаса цивилизации? Но, мне думается, демонстрация была искренней. Имя Степана Осиповича уже давно славилось в Японии, министр Ямамото высоко оценивал его вклад в развитие науки о флоте, в теорию кораблестроения…
Иная реакция последовала в Царском Селе. В день гибели Макарова, уже извещенный о ней телеграфом, император Николай II вышел в парк и сказал генералу Рыдзевскому:
– Давненько не было такой погоды! Я уже забыл, когда по–следний раз охотился… Не пора ли нам съездить на охоту?
Факт! Слишком красноречивый факт…
………………………………………………………………………………………
После набега эскадры Камимуры женатые офицеры с крейсеров отправили свои семьи подальше от Владивос–тока:
– Сейчас не до них – лишние заботы, лишние слезы. Надо целиком отдаться службе, чтобы не думать ни о чем постороннем.
Траурные настроения в Порт-Артуре коснулись и бригады. Контр-адмирала Иессена приняли на крейсерах хорошо, ибо его назначение было связано с именем Макарова. Все думали, что Карл Петрович будет держать свой флаг на «Громобое», которым недавно командовал, но адмирал, чтобы не возникло излишних пересудов, остался на крейсере «Россия». Одновременно с ним пришел на «Россию» и новый командир – каперанг Андрей Порфирьевич Андреев, человек повышенной нервозности, явно больной. Делая «раздрай» матросам, он активно облучал их запахом валерьянки, отчего люди и «балдели» словно коты…
«Российские» матросы говорили об Андрееве:
– Вот псих! Сам псих, и нас психами делает…
Но появление на бригаде Иессена внушало экипажам надежды, что бесплодное мотание по волнам закончилось, матросы горели желанием отомстить за Степана Осиповича:
– Пойдем и покажем кузькину мать, чтобы Камимура со своей Камимурочкой вовек от икоты не избавился…
Начинался опасный сезон весенних туманов. Из китай–ских источников поступила информация: 3 апреля Того имел беседу с Камимурой, в своих планах они учитывают угнетенное состояние духа русских экипажей. Но куда ринутся японские крейсера? Иессен бродил с бригадой недалеко от Владивостока, требуя повышенной точности в эволюциях, согласованности в стрельбах, опробовал радиосвязь, будил команды ночными тревогами. Неожиданно покидая Владивосток, крейсера неожиданно и возвращались. Зная о том, что болтуны не переводятся, Карл Петрович нарочно распускал ложные слухи, дабы сбить с толку японскую разведку. Наконец, 9 апреля Витгефт оповестил его, что англий–ские газеты пишут: «Адмирал Камимура с сильной эскадрой стережет Владивосток, надеясь перехватить русские крейсера…» Иессен созвал совещание каперангов.
– Вильгельм Карлович, – сказал он о Витгефте, – кажется, перестал понимать, что нельзя планировать операции по английским газетам. В смысле точной информации о противнике мы нищие. Но мы знаем: Камимура еще болтается в Желтом море. Если это ошибка, то она может стать для нас роковой…
10 апреля бригада покинула Владивосток, еще не зная, что в это же время Камимура вывел свои крейсера из Гензана к северу, сразу погрузившись в непроницаемый туман. Иессен взял с собой два миноносца – № 205 и № 206. Пройдя через Восточный Босфор, остановились у мыса Скрыплева. Только здесь, вдали от чужих и недобрых глаз, Карл Петрович объяснил суть дела:
– Идем в боевой поход. Господа офицеры, распорядитесь принять с портовых катеров запас провианта на десять суток. «Рюрику» предстоит вернуться обратно и ждать нас на «бочке». Со мною идут только быстроходные крейсера… Задача: сделать все возможное, чтобы помешать японским генералам перебрасывать войска из метрополии к фронту.
Опять моряцкая жизнь! Миноносцы валяло так, что с крейсеров на них было жутко смотреть:
– На «собачках» и житуха собачья. Не то что у нас…
Во время утренней молитвы «Богатырь» сыграл тревогу. Панафидин был вызван в рубку, где телеграфисты улавливали переговоры японцев. Из эфира им удалось выудить одну неразборчивую фразу, при этом Стемман еще и наорал на мичмана:
– Слушайте! Вы же, черт побери, студент у нас… Неужели такой ерунды не можете перетолмачить на русский?
Панафидин все же справился с японской фразой: «Густой туман мешает моему продвижению…» Это был острейший момент, когда Камимура прошел на контркурсе рядом с русскими крейсерами, не заметив их (как не заметили японцев и русские). Проклиная туман, Камимура отвернул обратно – на Гензан, где стоял готовый к отправке войсковой транспорт «Кинсю-Мару»…
12 апреля три крейсера и два миноносца двигались под проливным дождем. Пахло весной, матросы оглядывали берега: