Шрифт:
………………………………………………………………………………………
Все корабли, как и люди, смертны. Но смерти бывают разные. Одни погибают в бою, им ставят памятники, как героям. Других губит стихия, и они исчезают бесследно, как «пропавшие без вести» на фронте. Но для кораблей уготована судьбою еще и привычная «смерть в постели», заверенная в конторах. Это когда их кладут на жесткое ложе заводских стапелей и начинают разбирать от киля до клотика.
Девушка, укрепляя булавкой шляпу на голове, не задумывается, что ее булавка – частица когда-то гордого корабля, пущенного в переплавку мартенов. Крестьянин, идущий в поле за плугом, тоже не знает, что металл его плуга когда-то резал не землю, а кромсал высокую волну океанов.
Корабли, как и люди, часто болеют. Тогда их лечат. У них бывают и серьезные травмы. В этих случаях инженеры-хирурги делают сложные операции. Иногда у них что-то даже ампутируют. Что-то к ним добавляют вроде протезов.
«Богатырь» очень долго болел после сильного удара, полученного в область «солнечного сплетения». Все думали, что он умрет. Но крейсер, к удивлению других кораблей, выжил, о чем корабли еще долго сплетничали на рейдах, подмигивая один другому желтыми глазами прожекторов. Рожденный в 1901 году, «Богатырь» прожил до 1922 года и мирно скончался в «постели», о чем записано в его житейских метриках.
Это случилось с ним уже при Советской власти.
………………………………………………………………………………………
Давняя традиция русского флота обязывает командира корабля в воскресные дни обедать в кают-компании; если на борту корабля находится адмирал, командир приглашает к общему столу и адмирала. Но в день 2 мая, казалось, никто не помышлял об обеде – туман был настолько плотен, что, когда «Богатырь» снялся с «бочки», сигнальщики с трудом разглядели боновые поплавки, обозначавшие «ворота» в заграждениях гавани.
– Туман разойдется, – говорил Иессен. – А мне надо быть в Посьете, чтобы проверить тамошнюю оборону…
Золотой Рог с Владивостоком исчезли за кормою, будто их никогда и не бывало на свете, а на входе в пролив Восточного Босфора Стемман отдал якоря. Этот чудовищный грохот якорных цепей, убегающих на глубину, очень обозлил Иессена.
– Очевидно, – сказал он в сторону, но адресуясь к Стемману, – кое у кого здесь трясутся на плечах эполеты.
Стемман ответил, что туман следует переждать.
– Это у меня эполеты трясутся! Я не знаю, как складывалась ваша карьера, Карл Петрович, но мне эполеты капитана первого ранга достались со скрипом…
Наверное, этого не следовало говорить. Иессен сразу обиделся, осыпав Стеммана досадными упреками:
– Александр Федорович, вы воспитывались во времена «Раз–бой–ни–ков», «Герцогов Эдинбургских» и «Русалок», ког–да скорость в восемь узлов считалась опасной. Между тем ан–гли–чане не боятся даже в тумане бегать на пятнадцати уз–лах.
– Я не англичанин, – грустно отвечал Стемман. – Но я вижу, что плывем, как мухи в сметане, а за крейсер отвечаю я!
Панафидин заглянул в ходовую рубку:
– Там скандалят, – сказал он со смехом.
– Я слышу, – отвечал штурман. – Александр Федорович прав, а наш адмирал напрасно бравирует лихостью…
Иессен с а м вывел «Богатыря» в Амурский залив, негласно отстранив Стеммана от рукоятей командирского телеграфа. Он отработал на телеграфе приказ в машину: дать 15 узлов.
Вода шумно вскипела за бортом, и адмирал сказал:
– Александр Федорович, ведите крейсер сами.
– На такой скорости не поведу.
– Отказываетесь исполнить приказ адмирала?
– Да. Отказываюсь…
Жалко было смотреть на несчастного Стеммана, и в этот момент мичман Панафидин простил ему многое… даже глупое преследование им виолончели. Между тем туман снова сделался непроницаем. Положение же самого адмирала было незавидно. Карл Петрович нервно передвинул рукояти телеграфа:
– Так и быть! Уступаю вам: даю десять узлов.
– Дайте семь, – глухо отозвался Стемман.
– Может, все-таки вы поведете крейсер?
Стемман перешел на сугубо официальный тон:
– Господин контр-адмирал, я согласен командовать своим крейсером только в том случае, если вы покинете мостик и перестанете вмешиваться в управление кораблем…
Покидая мостик, Карл Петрович указал на вахту, чтобы за три мили до острова Антипенко изменили курс влево:
– Я буду в низах. Известите меня.
– Есть, – ответили ему штурмана…
Панафидин искоса наблюдал за Стемманом. Время близилось к обеду, и, чтобы остаться верным флотской традиции, они с адмиралом должны быть в кают-компании как лучшие друзья. Обед был необходим, чтобы замять скандал на мостике. По этой причине Стемман даже не велел сбавить скорость.