Молодежь с удивлением открыла для себя этого допотопного пилигрима, эту живую окаменелость, славу которого составляли скорее необычные приключения, чем прошлые успехи. Его полюбили, но без страстного восторга. Трезеник, например, на дух не переносил «Мудрость» («слишком клерикально!»), но согласился отвести Верлену место среди «достойных художников». «Талант диковинный, конечно, и своеобразный, но несомненно талант». Однако под покровом уважения к нему крылось подозрение: ведь он же из старого Парнаса… А у молодого поколения волосы становились дыбом при одном этом слове. Леконт де Лиль и Коппе суть ярчайшие примеры того, как не нужно писать стихи. Молодежь заставит работать Поэзию на современную борьбу, их поэзия должна быть антибуржуазной. Великие люди давно минувших дней (то есть прошедшего десятилетия) с их чеканными «сонетами-алмазами» и башнями из слоновой кости выводили молодежь из себя. Они ревностно заявляли: «Шагов слонов и полетов кондоров в наших стихах не будет!»

Среди своих гостей Верлен, расслабленный и улыбающийся, возможно, воображал, что он снова на улице Леклюз времен своей свадьбы. Гости были без ума от искренности и солдатской резкости языка его матери [465] , которая разносила леденцы — а это было лекарство от всех болезней, по ее словам. К тому же она всем казалась молодой и резвой; ее любили за то, что ее главным счастьем в жизни было одаривать других. Делаэ снова откопал Нуво и ввел его в пеструю компанию, заправлявшую «Новым левым берегом». Начинающие поэты со страхом подходили к «Мэтру», сердечная простота которого удивляла всех: Эрнеста Рейно (по матери Вузинуа), Эмиля Валадона, Эмиля Гудо, основателя «Клуба страдающих водобоязнью», Мариуса Пуже, он же Леон Дорфер, в котором идеи кипели, как в котле. Среди них блистал мрачным блеском Жан Мореас. По-настоящему его звали Яннис Пападиамантопулос, он был родом с Пелопоннеса; когда он читал стихи, его черный глаз с моноклем и воинственные усы, вкупе со страстью в голосе, были так выразительны, что его прозвали Матамореас.

Иногда эти сборища заканчивались в каком-нибудь «кабаке» близ Бастилии, но и там Верлен не терял своего достоинства, всегда был безупречно выбрит и одет, всегда был в цилиндре. Все его проказы заключались в ухаживании за г-жой Куртуа, супругой владельца близлежащего табачного киоска (родом тот был из Арденн). Эта «королевская красота» цвела за кассой, такая же прекрасная, как цветы, которые ей дарили. Местная пекарня также искушала его, а эта дама продавала выпечку, и он ел пирожные в огромных количествах, чтобы быть к ней поближе. Этих совершенно платонических развлечений ему' хватало.

В письме Шарлю Морису от 5 февраля 1883 года он так описывает свое положение: ему кажется, что начался долгий период покоя и стабильности. «Я полон решимости вступить в бой в прозе, в стихах, в театре и в газетах тоже, если придется. Жизнь у меня бурная, но я нашел свое место, и теперь я человек, который рано встает и рано ложится, что имеет самое благоприятное влияние на здоровье, испорченное предыдущими годами, и это несмотря на мое железное телосложение».

На самом деле он находился на вершине кривой, которая начинала стремительно падать вниз.

Время шло, а о ходе выполнения «формальностей» в мэрии не было никаких новостей, хотя он неустанно приставал к Лепеллетье. «Давай поговорим о мэрии», — писал он ему, или: «Что там г-н Бутелье?» Он весь нетерпение и удивление: его досье «совершенно полное, куда уж полнее» [466] , не так ли?

Увы! Префект Сены, Шарль Флоке, имел любопытство задать ряд вопросов Брюссельской прокуратуре, поскольку ходатай имел судимость. На его письмо от 31 октября 1882 года ему ответил 28 ноября королевский прокурор, и ответ его был безжалостен, так как содержал изложение известных фактов, исполненное в тоне обвинительного заключения. «Нам неизвестно о других обвинениях, выдвинутых в адрес Верлена, — завершал свое письмо прокурор, — но расследование дела, обстоятельства которого мы выше изложили, показывает нам, что натура данного субъекта более чем подозрительна».

Естественно, и речи не могло быть о том, чтобы снова взять его на работу. Лепеллетье, крайне раздосадованный, пошел на хитрость и дождался, пока префект уедет из столицы (об этом ему было известно), и только тогда сообщил плохую новость своему другу. Флоке, сказал он, сделал все, что мог, но его начальство сказало категорическое «нет».

Для Верлена это был очень тяжелый удар. Неужели он никогда не сможет жить нормальной жизнью, неужели он никогда не сможет вернуть себе место в приличном обществе? Неужели его позор будет преследовать его до самой смерти, и даже после нее? Рецидивист, проклятый — вот кем он стал, и всего лишь из-за какого-то «греха молодости»; а ведь он был «в своем праве!».

Он заболел.

Но Судьба уже готовилась нанести ему удар потяжелее.

3 апреля 1883 года он узнал, что Люсьен заболел тифом и помещен в больницу «Милосердие», что на улице Лакапед, дом 1, в палату «Серр». Он немедленно помчался туда. Люсьен был в бреду.

Потрясенный, он навещал его каждый день. Увы! Состояние больного ухудшалось, и врачи уже говорили, что он обречен. Три дня Люсьен, обессиленный, лежал в коме. Последние слова, которые услышал Верлен, были трогательным призывом: «Поль!.. Поль!..»

Он отдал Богу душу 7 апреля в восемь утра. Ему было двадцать три года.

После всех формальностей и обряжения тела в больничной часовне состоялось отпевание.

А потом было долгое шествование до кладбища Иври по пригородным дорогам, где колдобина на колдобине. Немного белых цветов, небольшая процессия: трое мужчин, Летинуа-старший, Верлен и Делаэ, несколько женщин, среди них мать и соболезнующие соседки.