Хлопнула дверь, стена, к которой прислонился страждущий Юлий, затряслась. Все в трактире оглянулись. Мальчик поднял глаза. Ему очень захотелось как можно скорее оказаться как можно дальше отсюда.

Кривой исподлобья осмотрел зал, подошел к столу, встал напротив Юлия. На стол шмякнулся завернутый в бумагу продолговатый сверток.

– Твой пирог, – глухо произнес Кривой, продолжая стоять, опершись о стол. Кончики толстых пальцев вздрагивали, вены на руках вздулись и синели под покрасневшей кожей.

Подбежала, тряся телесами, Мама Ло.

– Ты че, Аласт, дверями хлопаешь, посетителей распугаешь, – зашептала она. – Сядь, зачем встал. Чего принести-то?

Кривой медленно обернулся. Мама Ло издала тихий звук и пятясь стала отодвигаться. Остановилась она только за стойкой, где, наклонившись пониже, так, что из-за расставленных по стойке деревянных стаканов была видна только ее жирная спина, несколько раз быстро и мелко перекрестилась, шепча истово: «Помилуй мя и мой трактир, Дева Мария, помилуй мя и мой трактир, Дева Мария! Не дай погибнуть во цвете лет!»

Затем хозяйка споро собрала на поднос кружки с темным пивом, сырные палочки, медовые крендельки, недавно принесенные Бендой, еще тепленькие, хлеб, несколько сушеных окуней и порезанный ломтями копченый окорок. Все это она поставила перед тяжело севшим Кривым – и сбежала на кухню присматривать за супом.

Кривой, глядя в окно, за которым виднелась дверь в дом булочника – она постоянно открывалась и закрывалась, пропуская покупателей, – с громким хрустом разломал рыбину. Не отрывая взгляда от дома напротив, Кривой глотал пиво, зубами отрывал полоски рыбьего мяса. Юлия он не замечал. Мальчик сполз под стол и бегом кинулся во двор, в отхожее место.

Когда он вернулся, Кривой посмотрел на него.

– Ну што? – спросил главарь отрывисто.

Юлий развел руками:

– Не пришел. Так я еще сбегаю на базар, поспрашиваю. Вы пирог-то... того, не забудьте!

Он умчался. Оставаться рядом с Кривым он был не в силах: от ужаса сразу сводило кишки и непреодолимо тянуло в нужник.

На рынке Юлий за медяк велел какому-то мальчишке отнести приглашение брата Лиаса и проследил, что паренек действительно зашел в дом, держа бумажку, как флаг, и выбежал припрыжку, кусая пирожок. Теперь, когда Кривой уйдет, пару слов сказать Маме Ло... и ждать. Ждать! И быть рядом, чтобы не упустить момент.

Бенда сидит, клюет носом. Свеча догорает, еле освещая свиток, язычок пламени пляшет почти на металле, его и подсвечник разделяет маленькая полоска стремительно тающего воска. Монах, кряхтя, встает, достает с полочки над столом новую свечку, зажигает ее от старой и ставит прямо на огонек, в лужицу воска. Келья наполняется светом. Бенда трясет головой, трет глаза.

– Записали, святой отец? – спрашивает.

– Сейчас, сын мой, сейчас. – Старик берет перо и кладет на свиток еще два ряда мелких аккуратных буковок. – Продолжай, я слушаю.

Бенда зевает, прикрывая рот рукавом.

– Про турецкого султана уже было?

– Было. Ты остановился на том, как тебя не пустили в зачумленный город.

– Да, да... – Бенда собирается с мыслями, но в голове сплошной туман. – Может быть, я приду завтра вечером и продолжу? Отец, наверное, уже встал и ставит тесто, а мне с утра помогать ему... Позвольте, я пойду?

– Последнюю историю! – молит монах.

– Хорошо, последнюю на сегодня, – сдается Бенда. Вспоминать не хочется, но Бенда делает над собой усилие. От первых же слов в сердце втыкается невидимая иголка. – Да, между мной и берегом был этот город, а ворота были заперты. Колокола звонили, звонили... и над стенами поднимался дым...

– Ступай мимо, чужеземец! – крикнули Бенде со стены.

– Но мне надо в порт!

– Корабли стоят на приколе и не выйдут в море, пока в городе чума.

Черная смерть! И Бенда разворачивается, чтобы поспешить прочь от этого места. Однако, пройдя несколько шагов, все же возвращается:

– Я лекарь и колдун! Может, я окажусь полезен городу?

– Вряд ли, но я спрошу! – И стражник исчез со стены. Скоро послышался скрип отодвигаемого засова, ворота приоткрылись.

Когда Бенда, шатаясь, выходит из ворот монастыря, солнце уже стоит над городом. Мимо спешат первые прохожие, колокола звонят, сзывая прихожан на раннюю службу. Бенда идет, мечтая только о постели. Сил не осталось. Здания сливаются в одну сплошную стену, и приходится щуриться, чтобы не пропустить своего дома. Со времени приезда Бенде не удалось выспаться – приходилось засиживаться до ночи с любопытствующими соседями, провожая их, когда родители давно спали, а вставать с солнцем, чтобы помочь отцу который за время хождений Бенды сильно сдал. Поседел, осунулся, похудел... И матушка постарела. Уходишь ли из дома или возвращаешься – а все равно оказывается, что нечто потеряно, и потеряно навсегда. Как и со многим на свете, с этим приходится смиряться. Если получится – принять, если нет – стараться не замечать или делать вид, что так и надо. Родители стареют – но разве детям легче оттого, что это закон жизни? И с каждой минутой, с каждой секундой все острее ощущаешь, что ничем помочь не можешь, будь ты хоть трижды лекарь и колдун, да хоть бы и сам господь бог!