– А что тогда народ за кренделями так и валит сегодня? – спросил Юлий у Мамы Ло.

– Ах, ты про это! – Толстуха вытерла руки о передник и присела на край табурета. – Радость у соседа – сын вернулся. Говорят, где тока не побывал! Вот люди и бегут заморские басни послушать.

– А вы что же?

– Куда мне, у меня столько посетителей! К тому ж Бенды все равно счас нет – булки разносит. А потом в церкву отправится, с отцом Августином беседовать. Ужо третий день так: до обеда с лотком ходит, потом туда, а дома только вечером появляется, ну и засиживаются они, понятное дело, затемно. Соседи заходят, мож, и я седни заскочу вечерком, послушаю. Хотя вроде он неохотно рассказывает. Ну да мне что, мое дело маленькое – посидеть, послушать, а что расскажут, то расскажут, ихнее дело хозяйское... Ты где? Убег, паскуда!

Под ноги кинулась, сверкая на солнце пятками, крыса. Юлий подпрыгнул от неожиданности и сплюнул ей на след. Это была наглая толстая «чертова» крыса, таких много развелось окрест площади, а раньше они только в церквях да монастырях жили. От обычных отличались белыми лапками и огромной скоростью: была тут – и вот уже на другом краю рынка, только светлое пятно мелькнуло по булыжнику. Из-за того и наглели, что никто, ни люди, ни кошки, не мог за ними угнаться, из-за того и прозвали их чертовыми – божья тварь так не бегает.

– Я тебе! – погрозил нищий крысе. Он шнырял в толпе на рыночной площади, выскакивая то у одного ряда, то у другого, беглым, но цепким взглядом осматривая торговцев и выставленный товар, подмечая все: сколько, почем, кто у кого взял, как долго торговался, которой свежести осетрина и какая доля гнилых яблок в корзине у каждой старухи. На нищего обращали мало внимания. Иногда кто-то кидал ему монетку или горбушку хлеба, иногда Юлий брал деньги сам, не затрудняя извещать владельцев кошелька или кармана. Когда приспичивало перекусить, брал и еду, тащил с прилавков булки или яблоки, сыр или колбасу, мог и луковицу стянуть, после чего схрупать на ходу: желудок нищего был неприхотлив. Вот и сейчас, когда дородный хозяин двух корзин подсохших зимних яблок отвернулся, мальчик протянул руку и схватил один плод.

Как только пальцы его коснулись сморщенной, покрытой коричневыми пятнами шкурки, яблоко взорвалось клекотаньем и перьями, и из ладони рванулся вверх голубь, громко хлопая крыльями. Юлий вздрогнул, забыв отдернуть руку. Треклятая шутиха! Опять шалит на рынке!

Не то плохо, что яблоко из-под пальцев исчезло – кругом хватает этого добра! Плохо, что толстый, обрюзгший торговец, спрятавший потную мясистую харю в тень навеса и жадными глазами пожиравший поблескивающие на солнце струи воды в фонтане, – повернулся, привлеченный звуком, и успел схватить крупной короткопалой пятерней руку воришки.

– А платить? Где яблочко? Гони монету, последыш!

Юлий завертелся юлой, пытаясь вырваться, заверещал:

– Дядя, пусти, ты чего, я от тебя обманку шутейную отгонял! Крылья хлопали – слышал? Енто твое яблоко и упорхнуло!

Толстяк не отпускал, буравя нищего подозрительным взглядом маленьких глаз:

– А чегой это ты ко мне такой добрый, что шутиху гонял? Небось сам и навел на меня, э?

Но толпа его не поддержала:

– Ты че, отец, где ж это видано, чтоб шутейная обманка людев слушалась?!

– Сам небось и подсунул вместо яблока шутиху, чтоб потом обсчитывать! Вон рыло-то наел, короед проклятый!

– Мальчонку-то пусти, ирод...

– Гнилые яблоки продает втридорога, а еще и ребенка поймал! С нищего деньгу требует! Нынче как стражу-то позовем, так сразу поглядим, кто тут кого обманывает!

Торговец не выдержал народного укора, всплеснул толстыми руками:

– Где, где гнилые-то ты углядел, старик, совсем ослеп? А ты, старуха, чужой товар не хай, за своим послеживай в оба. Знаем мы, когда твоя зелень с грядки сорвана! Иди, мать, своей дорогой, не мути покупателей, чтоб я кого шутихой обманывал, как и не человек будто вовсе. Чтоб отсох язык, повернувшийся сказать такую богопротивную мерзость!

Мальчишка, конечно, тут же утек в толпу, оставив кипящую злобой свару далеко за спиной. Он сделал козу вслед улетевшей шутихе: «Смотри! Всех голубей повыведу, а до тебя доберусь!» И через десять минут забыл об обманке. Обойдя весь рынок, он пересек площадь в обратном направлении, скользнул в черный проход за тюрьмой и через пару минут уже стучался в двери большого красного дома на углу.

– Чегось надо? – выглянула из окна второго этажа старуха-служанка. Над ее чепцом в черном проеме висели простыня и две длинные льняные рубашки.

– Господин капитан дома? – крикнул Юлий, ладонью прикрывая глаза от стоящего в зените солнца.

– А то, – ворчливо ответила служанка. – Тя ждут, что ль?

– Еще как!

– Вот так напустишь в дом нищих, а потом не знаешь, как выгнать, – ворчала служанка, отпирая. – Грязь-то с ног отряхни, бродяга!

– Ничего, затрешь. – Юлий взбежал по лестнице на площадку, где уже стоял капитан стражи, краснолицый толстяк с пышными усами.

– Ах ты наглец! – Служанка погрозила вслед нищему кулаком. – Да будь моя воля, ты бы б у меня с лестницы скатился! Я б тя палкой!