Броган глядел озабоченно.

— Надеюсь, он не слишком промедлит.

— Итак, все сводится к тому, что мы вчетвером должны попытаться нейтрализовать президента, — размышлял Оутс.

— Вы проезжали сегодня мимо Белого дома? — спросил Мерсье.

— Нет. А что?

— Похоже на военный лагерь. На каждом дюйме военные. Говорят, президент ни для кого не доступен. Сомневаюсь, что даже вы, господин секретарь, можете войти через передний вход.

Броган немного подумал.

— Дэн Фосетт по-прежнему внутри.

— Я говорил с ним по телефону, — сказал Мерсье. — Он слишком решительно возражал президенту. Я понял, что теперь он в Овальном кабинете персона нон грата.

— Нам нужен кто-нибудь, кому президент доверяет.

— Оскар Лукас, — сказал Эммет.

— Хорошая мысль. — Оутс поднял голову. — Как глава секретной службы, он имеет туда доступ.

— Кто-то должен лично проинформировать Дэна и Лукаса, — подсказал Эммет.

— Я этим займусь, — вызвался Броган.

— У вас есть план? — спросил Оутс.

— Пока нет, но мои люди что-нибудь придумают.

— Пусть думают как следует, — серьезно сказал Эммет, — если мы не хотим, чтобы оправдались худшие опасения отцов-основателей.

— Это какие же? — спросил Оутс.

— Нечто невообразимое, — ответил Эммет. — Диктатор в Белом доме.

Лорен вспотела. Она никогда в жизни так сильно не потела.

Вечернее платье стало влажным и липло к телу, как вторая кожа. Маленькое помещение без окон напоминало сауну, даже дышать было трудно. Единственными удобствами были туалет и койка; тусклая лампа под решетчатым колпаком горела непрерывно. Лорен не сомневалась, что вентиляцию специально выключили, чтобы усилить дискомфорт.

Когда ее отвели на гауптвахту, она не видела никого похожего на Алана Морана. С тех пор как за ней закрыли дверь, ей не давали ни еды, ни воды, и теперь ее мучил голод. Никто ее не навещал, и она начала думать, что капитан Покофский хочет держать ее в заключении, пока она не умрет.

Наконец она решила отказаться от попыток сохранить скромность и сняла платье. И начала делать гимнастику, чтобы время шло быстрее.

Неожиданно она услышала приглушенные шаги в коридоре за дверью. Произошел короткий разговор, и дверь открылась.

Лорен схватила с койки платье и, держа его перед собой, вжалась в угол камеры.

Мужчина, проходя в низкую дверь, нагнул голову.

Он был в дешевом деловом костюме; похоже, такие костюмы уже несколько десятилетий как вышли из моды.

— Конгрессмен Смит, прошу прощения, что вынужден был поместить вас в такие условия.

— Не думаю, что я вас прощу, — вызывающе ответила она. — Кто вы?

— Меня зовут Павел Суворов. Я представляю советское правительство.

В голосе Лорен звучало презрение.

— Это пример того, как коммунисты обращаются с американскими гостями?

— В обычных обстоятельствах — нет, но вы не оставили нам выбора.

— Объясните, — сказала она, гневно глядя на него.

Он неуверенно посмотрел на нее.

— Думаю, вы и сами знаете.

— Почему бы вам не освежить мою память?

Суворов помолчал, закуривая сигарету; спичку он бросил в унитаз и не промахнулся.

— Накануне вечером, когда прилетел вертолет, первый помощник капитана Покофского видел вас возле посадочной площадки.

— И еще немало пассажиров, — ледяным тоном заметила Лорен.

— Да, но они были слишком далеко, чтобы узнать знакомые лица.

— А я, значит, была близко.

— Будьте благоразумны, конгрессмен. Вы не можете отрицать, что узнали своих коллег.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Конгрессмен Алан Моран и сенатор Маркус Лаример, — сказал он, внимательно наблюдая за ее реакцией.

Глаза у Лорен округлились, и, несмотря на удушающую жару, она задрожала. Впервые с тех пор как она попала в плен, негодование сменилось отчаянием.

— Моран и Лаример тоже здесь?

Он кивнул.

— В соседней камере.