– Ваша фамилия, имя, отчество? – завел он свою стандартную байду.

Я представился.

– Отлично, – угрюмо кивнул он. – Что же вы так неосторожно, Валентин Викторович? Оружие, машина краденая – и мимо поста раскатываете, словно вам индульгенцию выдали…

Я попытался упростить ему работу чистосердечным признанием:

– Лейтенант, пистолет и машину я у преступников конфисковал. Я за вас вашу работу сделал – вы что ж, меня за это посадите теперь?

Я особо не парился, что ему сказать, поскольку воспринимать все это всерьез у меня уже не хватало эмоций. Мои эмоциональные ресурсы явно не были рассчитаны на такую нагрузку – обслуживание сразу двух параллельных потоков реальности. Это же полный бред для любого нормального человека, поэтому я, наверно, и чувствовал себя словно во сне…

Опер взглянул на меня искоса, закурил сигарету и ухмыльнулся:

– Вы этих преступников где взяли-то? На дороге нашли?..

– Это они меня нашли, – поправил я. – Они меня убить собирались.

– Вполне возможно, – кивнул он с напускным добродушием. – Наслышан я о вас: многие за вами охотятся, это точно… Ничего удивительного тут нет. Только уж больно трудно вообразить вас жертвой…

– Многие? – заинтересовался я. – А что ж я такого натворил?

– Лучше вы мне расскажите. Оно и вам полезней будет – глядишь, на суде и зачтется… – все так же добродушно предложил он.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но эти ребята, у которых я машину и пистолет забрал, все еще на свободе, и кое-какое оружие у них осталось…

– И вы хотите, чтобы я в это поверил? – раздраженно нахмурился он: ненадолго хватило его напускного добродушия с таким упертым типом, как я.

– Дело ваше, но они сейчас прогуливаются по шоссе, километрах в двадцати отсюда. Один ранен, а второй малость помят. Я бы на вашем месте поторопился, пока они другую машину не угнали. Да еще с какими-нибудь тяжкими последствиями…

Он посмотрел на меня с глубокомысленным видом, – вероятно, взвешивал меру своей ответственности, если я все же не вру, – помолчал, тарабаня пальцами по столу, и позвал дежурного:

– Возьмите двоих ваших, сержант, – проедемся немного по трассе…

Я одобрительно кивнул.

Вернулись они через полчаса и привезли с собой обоих моих преследователей, уже в наручниках. Я бы за них, конечно, порадовался, если бы и сам не красовался в браслетах. Еще не хватало, чтобы нас в одну камеру пихнули, тогда бы уж эти гаврики точно свое «дело чести» до конца довели.

Как в воду глядел: посадили нас всех троих в одну машину. Этот любознательный кретин с бритым черепом всю дорогу на меня такие взгляды бросал, словно в графы монтекристо собирался заявление подавать. Круглолицый, наоборот, в мою сторону даже головы не поворачивал: видно, опостылела ему моя рожа – как-никак он меня уже один раз «убрал», во второй раз ему не пофартило, и, кажется, больше он со мной связываться не горел желанием. Оно и к лучшему… «Мало ли нас таких еще – кто теперь знает», – кисло усмехнулся про себя я.

Лейтенант оставил меня одного – писать заявление, даже наручники снял. Не представляю, как там выкручивались бритый с Пупсом, но я их покрывать не собирался: писал все, как было, мне терять нечего. Однако лейтенант явно придерживал какой-то козырь в рукаве – все намеками меня донимал, про то, какой я на самом деле нехороший. Может, капитан Смолин все-таки всплыл, несмотря на надежные камни Тимыча? Вот тогда уж мне точно хана, даже если я чистосердечно во всем сознаюсь…

Через пять минут лейтенант заглянул в кабинет:

– Что вы тут делаете? – строго спросил он.

– Заявление пишу, – пожал я плечами.

– А… Так… А почему здесь? Ну-ка, выходите.

Я вышел в коридор.

– Вон столы стоят, – показал он, – садитесь там и пишите, сколько угодно.

Я послушно направился, куда он указал, а он нырнул в кабинет и захлопнул дверь. Расположившись за одним из столов, я попытался восстановить прерванный полет эпистолярной мысли, но дело у меня не шло: я уже понял, что что-то не так. Мимо деловито курсировала разномастная публика и персонал учреждения, никто не обращал на меня внимания. Я с сожалением вспомнил о мобильнике, который у меня забрали.

Лейтенант вышел из кабинета и торопливо направился к лестнице. На меня он даже не взглянул. Когда он спустился вниз, я поднялся из-за стола, скомкал свой неоконченный канцелярский шедевр и бросил его в корзину с мусором.

Я был совершенно уверен в том, что нахожусь в своей «собственной», или, выражаясь скромнее – в «материнской» реальности. Поэтому, когда я в таксофоне набрал Ольгин номер, поздоровался и услышал холодное, заспанное «Кто это?», то подумал, что она просто не узнала меня спросонья.