Со смехом я подхватываю:

— Да. С Руби это так легко не проходит. С Руби ничего не проходит.

Затем, после секундной заминки, я спрашиваю, не хочет ли она кофе.

— С удовольствием, — отвечает подруга. — Спасибо.

Она усаживается за кухонный стол, пока я включаю кофеварку и лезу в шкаф за двумя одинаковыми кружками. Сообразив, что большая часть кружек так и стоят грязные в посудомоечной машине, а другие навалены в раковине, я мысленно пожимаю плечами, хватаю две разные чашки и отказываюсь от блюдец, а заодно и от салфеток под приборы.

Следующие несколько минут я чувствую себя неловко и рада заняться варкой кофе, машинально отвечая на вопросы Эйприл о праздничном шопинге и о том, что мне уже удалось купить. Но когда я подаю ей чашку черного кофе, я уже готова для разговора о том, ради чего и пришла Эйприл.

— Что ж. Вы оказались правы насчет Ника, — начинаю я, поймав ее врасплох. — И вы были правы относительно той женщины... На прошлой неделе я его выгнала.

Эйприл ставит чашку, сморщившись от неподдельного сочувствия.

— О Боже, — говорит она. — Не знаю, что и сказать... Мне искренне жаль.

Я киваю и скованно благодарю ее, на лице Эйприл отражается тревога.

— Обещаю, я никому не скажу. Ни одной живой душе. Никогда.

Я недоверчиво смотрю на нее и продолжаю:

— Эйприл. Мы разошлись. Он здесь не живет. Рано или поздно об этом узнают. Да и вообще... в настоящий момент меня меньше всего заботит, что обо мне скажут люди...

Эйприл кивает, глядя в свой так и не тронутый кофе. Затем она делает глубокий вдох и говорит:

— Тесса. Мне нужно кое в чем тебе признаться... Я хочу тебе сказать...

— Эйприл, — шучу я, — больше никаких дурных новостей, пожалуйста...

Она качает головой:

— Это не о тебе и Нике... Это обо... мне. И Робе. — Мы на миг встречаемся взглядами, и Эйприл выпаливает остальное: — Тесса, я просто хочу, чтобы ты знала... я была на твоем месте. Я знаю, что ты сейчас переживаешь.

Я таращусь на нее, осмысливая услышанное; меньше всего я ожидала от нее такого признания.

— Роб тебе изменил? — потрясена я.

Она еле заметно кивает — судя по ее виду, она чувствует то же, что и я — стыд. Как будто поступок Роба был ее провалом, ее унижением.

— Когда? — спрашиваю я, вспоминая наш недавний парный матч и смелую настойчивость ее заявления, что она уйдет, если такое когда-нибудь случится с ней. Она говорила так убедительно.

— В прошлом году.

— С кем? — вырывается у меня, и я быстро добавляю: — Прости. Это меня не касается. И это не важно.

Покусывая губы, Эйприл отвечает:

— Да ничего... Это его бывшая девушка.

— Мэнди? — уточняю я, вспоминая одержимость Эйприл школьными подружками Роба, зарегистрированными в «Фейсбуке». Она мне тогда казалась такой смешной.

— Да. Мэнди, — отвечает Эйприл, и ее голос понижается на октаву.

— Но... разве она живет не в одной из Дакот[30]?

Эйприл кивает.

— Они воссоединились на двадцатилетии их школьного выпуска, — говорит Эйприл, жестом беря в кавычки слово «воссоединились». — Шлюха с акцентом Фарго[31].

— Откуда ты узнала? Ты уверена? — спрашиваю я, представляя себе сцену наподобие той, что произошла после прогулки Ника по Коммону.

— Я прочла около пятидесяти писем, которыми они обменялись. И, скажем так... там все было написано практически прямым текстом. Он мог и фотографии сделать...

— О, Эйприл, — произношу я, окончательно забывая про обиду на нее — за звонок, за покровительственный тон во время рассказа о Нике, замеченном Роми (тон, звучавший, вероятно, лишь в моем сознании), а больше всего за то, что мне казалось идеальной жизнью. Я лихорадочно вспоминаю, когда же в прошлом году Эйприл была не похожа на себя, сдержанную и собранную, и ничего на ум не приходит. — Я и понятия не имела.

— Я никому не сказала.

— Никому? Даже своей сестре? Или матери?

Она снова качает головой.

— Даже моему психоаналитику, — говорит она с нервным смешком. — Я просто перестала к ней ходить... Мне было слишком неловко рассказывать ей об этом.

С тяжелым вздохом я чертыхаюсь.

— Они что, все изменяют?

Эйприл смотрит в окно на задний двор и уныло пожимает плечами.

— Как же вы с этим справились? — спрашиваю я, надеясь узнать об альтернативном пути по сравнению с тем, которым пошла моя мать.