— Я прошу прощения за свои слова. Это неправда. — Он делает еще несколько глубоких вдохов, выдыхает через нос, а потом говорит: — Ты прекрасная мать. Прекрасная жена.

Он целует меня в щеку, под ухом и крепче обнимает, теперь он прижимается ко мне всем телом. Он всегда так мирится, действиями перекрывая слова, и хотя в прошлом я всегда критиковала и сопротивлялась такой манере, этой ночью я не возражаю. Напротив, я теснее прижимаюсь к нему, изо всех сил стараясь ему поверить, отбросить назревающие сомнения в наших отношениях. Я знаю, Ник всегда был немного нечестным бойцом, скорым на обидные слова, о которых потом жалел, но они на самом деле вырывались у него невольно. Однако я все же задаю себе вопрос: нет ли в них правды?

— Тогда почему ты так сказал? — шепчу я между его и своими поцелуями. — Почему ты сказал, что ничего не получается?

Я думаю, эти две вещи не исключают одна другую. Я могу быть прекрасной женой и матерью — а отношения все равно могут разлаживаться. Или медленно разрушаться.

— Не знаю... Иногда меня такая досада берет, — говорит Ник, стягивая с меня брюки от тренировочного костюма с чувством быстро нарастающей необходимости.

Я пытаюсь сопротивляться, хотя бы для того, чтобы закончить наш разговор, но и сама проваливаюсь в яму всепоглощающего физического притяжения к мужу. Потребности в нем. Такие ощущения были у меня в начале наших отношений, когда мы вместе спешили домой из школы и занимались любовью по два-три раза за ночь. Давно со мной такого не было.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — говорит Ник.

— Я счастлива.

— Тогда не ищи проблем.

— Я не ищу.

— Иногда ищешь.

Я думаю над его словами, проигрываю все варианты, как по-другому могла бы встретить его сегодня вечером. Может, это моя вина. И я действительно выдумываю проблемы, как те домохозяйки, которых я когда-то критиковала за то, что они создавали драму, чтобы оживить свою монотонную жизнь. Вероятно, в моей жизни образовалась пустота, заполнение которой я предоставляю ему. А сегодня вечером ему на самом деле ужасно захотелось итальянской еды.

— Ну же, Тесс. Давай помиримся, — просит он, стаскивая свои пижамные штаны, задирая мою футболку, но не трудясь снять ее. Он крепко целует меня в губы, двигаясь внутри меня, предлагая искупление. Я так же страстно целую его в ответ, сердце мое стучит быстрее, я крепко обхватываю Ника ногами. И все это я делаю, так как люблю его. А вовсе не пытаюсь что-то ему доказать.

Однако через несколько минут, когда я заканчиваю и чувствую, что и он тоже, я слышу свой шепот:

— Видишь, Ник? Видишь? Получается. Это получается.

ВЭЛЕРИ:

глава восемнадцатая

Вэлери наблюдает, как Чарли сосредоточенно раскрашивает внутри контура тыкву, нарисованную с прорезями в виде глаз, носа и рта, берет то оранжевый карандаш для самой тыквы, то зеленый — для стебля, проводит аккуратные, ровные линии. Это скучное занятие для ребенка его возраста, не требующее никакого творческого подхода, но Чарли, похоже, понимает, что это полезно для его руки, и серьезно воспринимает задание, данное ему специалистом по трудотерапии.

Вэлери окликает сына, когда он рисует на заднем плане черную кошку, увеличивая ее усы длинными штрихами. Чарли не обращает внимания на мать, разглядывая свой рисунок под разными углами, перемещая бумагу, а не голову.

Она снова зовет его по имени, желая лишь спросить, что он хочет на обед. Наконец он поднимает глаза, но ничего не говорит, заставляя Вэлери гадать, в каком он настроении. После операции прошло несколько дней, и хотя Вэлери уже попривыкла к маске, закрывающей лицо Чарли, однако маска скрывает и выражение его лица, поэтому трудно сказать, о чем мальчик думает.

— Я не Чарли, — наконец говорит он низким, скрипучим голосом, как в театре.

— Тогда кто же ты? — подыгрывает ему Вэлери.

— Я — имперский штурмовик, — зловеще произносит он, как ему кажется, по-взрослому.

Вэлери улыбается. Она мысленно заносит это в список вех: первая твердая пища, первая прогулка по коридору, первая шутка над собой.

— На Хеллоуин мне даже не нужен костюм, — говорит Чарли, и в это время входит Ник.

Вэлери чувствует: ее лицо оживляется, как и лицо Чарли, уверена она. Не важно, что оба они знают, зачем он здесь — оценить состояние графта и удалить с помощью шприца любую накапливающуюся жидкость. Процедура только кажется более болезненной, чем на самом деле, благодаря морфину, который до сих пор получает через капельницу Чарли, к тому же нервы еще не проросли в графт, но все равно приятного мало. И тем не менее Нику удается отвлечь их обоих, словно эта процедура всего лишь дополнение к его визиту.

— В чем дело, парень? — спрашивает Ник. — Почему тебе не нужен костюм?

— Потому что я и так уже ношу маску, — отвечает Чарли своим обычным голосом.

Усмехнувшись, Ник говорит:

— Тут ты прав.

— Я могу быть штурмовиком или мумией.

— На твоем месте я бы выбрал штурмовик. А я стал бы Дартом Вейдером.

«Ты не можешь прятаться вечно, Люк», — думает Вэлери. А потом: «Я твой отец». Только две цитаты из «Звездных войн», которые она знает наизусть, помимо: «Да пребудет с тобой Сила».