— Нет у меня никаких предков, — ответила Делия.

— Ну откуда-то вы, наверняка, прибыли, — настаивала Сюзан. — Ваш дедушка…

— Мой дед принадлежал одной семье из Вирджинии. Всегда считалось, что он приехал из-за моря. Мой отец удрал на север.

— Но где же вы родились? — продолжала расспрашивать Сюзан. Как же предки этой черной африканки избежали прикосновения белых рук?

— Я родилась как раз тут, в Нюерке, — сказала та весело, вот и живу здесь. — Она замолчала в раздумьи. — Один раз я вышла замуж за всамделишнего белого негра. Он меня все время дубасил. Да и все равно он был дрянью. Я его уже несколько лет не видела. Как-нибудь я возьму темнокожего в мужья, но я не могу заняться этим из-за своих спиногрызов, которые занимают у меня много времени. У меня их шесть, а самому младшему еще нет и года.

«Естественно, бельгийский мрамор», — рассуждала Сюзан, даже не слыша ее. Она упивалась созерцанием этой впечатляющей фигуры. Эти мощные линии, крепкие плечи и груди, могучие бедра!

— Если я вам заплачу в два раза больше, чем за уборку, вы позволите мне вас рисовать? — спросила она.

— Это мне пришлось бы вот так сидеть?

— Да.

— Я не одета для того, чтобы выставлять себя напоказ. У меня всего лишь вот такие рабочие тряпки.

— Я и не хочу, чтобы вы были одеты.

— Как это — это что, мне надо снять одежду?

— Если вы ничего не имеете против, — сказала Сюзан.

Делия встала и покачала головой.

— Я еще никогда ни перед одной госпожой не снимала одежду. — Она осеклась и затем тоскливо добавила: — А не могла бы я хоть что-то оставить на себе?

— Ну, конечно, — ответила Сюзан.

— Вы закрыть дверь можете?

Сюзан повернула ключ.

— Ну, что ж, — сказала Делия. — Деньги мне уж точно нужны. Отвернитесь, золотце.

Сюзан отвернулась.

— Ну теперь у меня и видок!

Женщина села на блок белого мрамора, сложив руки на больших обнаженных черных коленях, склонив голову и ссутулившись.

— Я и взаправду кажусь себе смешной!

Сюзан не слышала её. Она рисовала на больших листах белой бумаги, которую она вчера пришпилила на стену. Она выбрала карандаши, но потом отбросила их и взяла мягкий черный уголь. Делия смотрела на нее круглыми глазами.

— И это у меня такой вид, золотце? — захныкала она. — Это я, значит, потеряла свою фигуру!

— Вы прекрасны, — прошептала Сюзан. — Прекрасны… — Она немного задыхалась. Ей необходимо как можно быстрее узнать ее тело, чтобы потом перенести его рельефы в мрамор! Сюзан рисовала несколько часов.

— Будь здоров, как есть хочется! — услышала она издали Делию. — Я вообще-то в это время обычно уже наевшаяся.

Сюзан посмотрела на часы. Полдень уже давно прошел.

— Пожалуйста, не обижайтесь! — выкрикнула она. Найдя кошелек, она вынула банкноту. — Вот вам, пообедайте хорошенько.

— Мне прийти убраться, мадам?

— Да, сказала Сюзан, — завтра. Здесь на полу будет много мусора.

Она долго смотрела на рисунки. Затем взяла их и разорвала. Она уже наизусть знала все линии этого чернокожего тела; в рисунках она не нуждалась, они сдерживали бы ее, приковывая только к Делии. Сюзан видела много больше, чем Делию. Она начнет сразу же работать с мрамором, и в нем она будет искать не только Делию, но и образ чернокожего существа, призванного из Африки, чтобы влить толику своей черной крови в жилы белой Америки.

Именно тогда она начала работу над гигантской черной статуей, которая в один прекрасный день дождется огромной славы, над статуей сидящей негритянки с расставленными ногами и руками, поддерживающими разбухшие, болящие груди. С момента первого удара молотком по резцу, приставленному к мрамору, она дала ей название «Черная Америка».

…Сюзан с досадой вздохнула. Наступила ночь. В помещении стемнело, и сгустившаяся тьма забрала из ее рук еще более темное твердое тело. Контуры мрамора Сюзан уже не видела. Она могла их только нащупать. Если бы ночь еще подождала и не разрушала в Сюзан эту поднявшуюся волну сильной уверенности обладания образом!.. Сюзан постояла еще мгновение, старательно фиксируя вызываемый из камня образ. Затем сняла рабочий халат, надела пальто и шляпу и, слегка покачиваясь от какого-то легкого дурмана, вышла на улицу. Она чувствовала необыкновенную легкость, хотя руки и болели. Эта особенная загадочная легкость… она была слаще всего на свете, она была слаще любви. Она была вызвана созиданием.

В этом есть нечто странное: когда на нее смотрит Блейк или же старый мистер Киннэрд, она не может делать ничего. Но ей совсем не мешает присутствие посторонних людей. Однажды утром к ней в окно заглянули дети, а когда она вышла на улицу, то обнаружила, что туда они добрались по узкому карнизу, и теперь висят, уцепившись пальцами за раму окна.

— Вы можете войти ко мне, если хотите, — позвала она их.

Подталкивая друг друга и громко сопя, мальчики застыли на пороге.