Выглянув в узкое окошко корчмы, красавица Гита недовольно поморщилась. Выгнала с постели очередного молодого парня, что брала каждую ночь в качестве грелки и утешения и каждую ночь использовала, а использовав, прогоняла. Потянулась, широко зевнув и показав великолепные зубы – впрочем, в этой девушке все было великолепным, кроме души. Обнаженная, походила по комнате – ах, как волнительно колыхались ее бедра и грудь! – нагнулась к открытому сундуку. Порылась, натянула длинное платье темно-зеленого бархата, отороченное по вороту и манжетам тонкой золотой нитью. Застегнула воротник серебряной фибулой с крупным красноватым камнем. Посмотрелась в серебряное зеркало, поставленное по приказу хозяина корчмы Теодульфа, и, оставшись вполне довольной увиденным, быстро распахнула дверь.

– Ой!!!

Подсматривающий за нею мальчишка-слуга, получив по лбу, с воем покатился по полу.

– Найдешь хозяина, – усмехнулась Гита, – скажешь, чтоб шел быстро сюда.

Поднявшись, мальчишка кивнул, потирая ушибленный лоб, и бросился искать Теодульфа. Впрочем, того и не надо было искать. Чего его искать? Вон он, за прилавком, вернее, у большого, заставленного крынками, горшками, кувшинами стола, что слева от очага. Улыбаясь гостям, лично разливал эль по кружкам, гонял слуг: это тому неси, это этому, подай с поклоном, да смотри не расплескай по пути, растяпа. Особенно вон того ублажи, во-он в дальнем углу сидит, неприметненький такой, маленький, в длинной черной тунике.

Подбежав к хозяину, мальчишка поклонился и что-то быстро сказал. Кивнув, Теодульф долил до конца эль и удалился, незаметно показав служкам увесистый волосатый кулак.

– Как спалось, госпожа? – войдя, поинтересовался он.

– Неважно. – Гита махнула рукой. – И вообще, все у нас неважно. Сам знаешь, папаша, козел, не очень-то хочет выкупать родную доченьку!

– Там сидит…

– Надо бы его подогнать, – не слушая, задумчиво продолжала Гита, снимая с безымянного пальца большой серебряный перстень. – Вот что сделаешь. Сегодня же пошлешь верного человечка на виллу, пусть они там отрубят руку этой девице, Магн.

– Что сделают?

– Отрубят руку, – четко произнесла девушка. – Я что, непонятно говорю, или это ты глух? Так вот. Руку пусть доставят… Впрочем, нет… Вот им перстень, пусть наденут на палец и подбросят руку сегодня же на папашкин двор… Нет! Даже не на папашкин. На монастырский! Знаешь, где обитель святой Агаты?

Корчмарь кивнул.

– Так вот туда. Монастырские-то быстрее папашу достанут. Раскошелится, никуда не денется. Все… Что встал?

– А с этой девкой что? У которой руку…

– Там же ее пусть и зароют! Вообще, мне там только ярл нужен… и то не он сам, а те денежки, что мы сможем за него получить от этого, как его…

– От отца Этельреда. Скоро должны вернуться гонцы.

– Ох, скорей бы… Что еще?

– Там, в зале, наш человечек сидит. Ну, этот, который у Седрика…

– А, Винитер, старая крыса. Так отсыпь ему чуть серебришка. Передай – остальное позже получит, когда дело сладится.

Не успели завсегдатаи корчмы выпить по кружке эля, как с заднего двора, что-то зажав в кулаке, выбежал мелкий пацан, рыжеватый, босой, в короткой, крашенной черникой тунике. На ходу оглянулся и припустил прямо по лужам, не обращая никакого внимания на дождь.

– Ну и погодка, – поежился Альстан Ворон, прячась от дождя в шалаше на разрушенной вилле. Шалашик в нескольких местах протекал, что и говорить, а кое-где – и изрядно, так что нельзя было ни стоять, ни сидеть, правда, вот Худышка храпел, сволочь, не обращая никакого внимания на потоки воды, льющиеся прямо ему на морду.

– Этим-то что, – кивая на эргастул, не унимался Ворон, любящий вот так иногда поворчать. – Сидят себе в тепле, в сухости, под надежной крышей… Пойти, что ль, их проведать? Немой, похлебка готова? Да сиди, сиди, сам отнесу, развлекусь хоть.

Взяв в руку бадью с варевом, Ворон, подняв капюшон, быстро пошел к эргастулу. Отцепляя от пояса, позвенел ключами… Отпер один замок… Скрипнув, отворил дверь… Второй… А темно-то кругом! О, сколько их тут! Все на месте, а куда ж им деться? Женщина – эх, использовать бы ее по назначению, да пока страшновато, мало ли, что там с нею хотят проделать, – да двое парней: длиннолицый да молодой, пацан совсем еще. А пахло тут – хоть нос зажимай, впрочем, Ворон не морщился, и не к таким еще запахам привык.

– Жрите!

Поставив бадью, Ворон не уходил, напрашивался на беседу. Ирландец это просек враз, посмотрел на стража и, ухмыльнувшись, сказал:

– Напрасно ты связался с этой девчонкой.

– Что? – недовольно поморщился Ворон – и у него самого неоднократно подобная мысль мелькала, да гнал он ее от себя пока, понимал – не время.

– Что слышал, – не очень-то вежливо пояснил Ирландец. – Впрочем, не хочешь, не слушай. Хотя я б, наверное, мог кое-что тебе присоветовать….

– Альстан Ворон обойдется и без твоих дурацких советов! – пнув для острастки невесть что возомнившего о себе пленника, гордо ответствовал Ворон. – Ладно, потом, может быть, поговорим… – забирая опустевшую бадью, туманно пообещал он.