— Честно?

Маринка смотрит на меня из-под челки.

— Было бы неплохо. Но ведь это он забрал меня тогда из интерната. Не ты, а он.

Телефон на столике вибрирует: ей пришло сообщение. Маринка берет трубку в руки, читает. Хмурится, пряча улыбку.

— Это Серхио, — она даже не поднимает глаз от экрана. — Наш водитель. Забавный парень. Он изучает русский, можешь себе представить? Мы с ним прокатились пару раз. Ночью. Ничего не было, но когда Георгий узнал, он…

Все истории уже кем-то написаны, думаю я. Иногда мне кажется, что мы и сами — всего лишь художественный вымысел.

— Нам не нужно было приезжать, — говорю я наконец. — И Танька была бы жива.

Марина бледнеет.

— Я не знала, что так будет. Честно. Прости меня, Тёмчик. Если бы я знала, никогда не стала бы звонить.

Невидимая стена между нами глушит звук. Или это в голове еще шумит?

Я протянул руку и дотронулся до ее щеки. Ухватил за длинные волосы, откинул голову назад. И поцеловал.

Стена треснула и рассыпалась осколками.

— Мне больно, — вздохнула Маринка. — Артем, что с тобой?

Опомнившись, я разжал пальцы. Она смотрела на меня с испугом. На глазах выступили слезы.

— Прости, — сказал я. — Я пойду.

Мне никогда не было так плохо, как в эту минуту. Выходя в коридор, я выглядел так, что доктор-испанец с беспокойством тронул меня за рукав:

— Что случилось, сеньор? С вами все в порядке?

— Hasta la vista, — пробормотал я.

— Вам вызвать такси?

Я поглядел на него, пытаясь понять, о чем это он. У нас же был «сеат». Таня еще порывалась сама сесть за руль. Но я ее не пустил.

Сейчас бы я точно не сел.

— Серхио, — сказал я. — Меня Серхио довезет.

Доктор пожал плечами и смущенно улыбнулся.

— Серхио мы тоже не пускали, — сказал он. — Такой настойчивый молодой человек. Мы не разрешили ему посещение. Он только передал цветы.

Как это красиво, думаю я. Шикарно.

Тогда, на прощание, Маринка сказала мне кое-что еще: «Ты стал похож на него», — сказала она.

Но я уже захлопнул дверь и ничего не слышал.

Дорога домой не запомнилась, а может, и вовсе не была предусмотрена, как запросто случается в дрянных романах. Смутно помню тягостные формальности в Шереметьево и хмурые лица Танькиных коллег-милиционеров — кажется, они не верили ни единому моему слову, а может, я ничего и не говорил. А после… после мне не оставалось ничего, как вернуться в ее двушку на втором этаже. Ключ от квартиры я вытащил из кармашка ее сумочки.

А еще в сумке нашлась крошечная записная книжка с телефонами и неразборчивыми заметками. Между страниц была вложена Маринкина фотография с короткой надписью на обороте:

Рядом красным маркером кто-то нарисовал сердечко.

На фотографии Маринка была совсем еще маленькой, лет четырнадцати. Но уже с восхитительной стриженой челкой и независимым взглядом.

Не помню, как я пережил последнюю ночь в Танькиной квартире; я сидел перед выключенным телевизором и — стакан за стаканом — выглотал полбутылки теплого вискаря, купленного в самолете. Надо признать: мне нужно было напиться гораздо раньше.

Была уже глубокая ночь, когда я зачем-то выполз из дома — возможно, собирался дойти до круглосуточного магазина? Не помню. Во дворе было пустынно, пахло помойкой; на спортплощадке темнели чьи-то фигуры и виднелись огоньки сигарет.

Я встал под фонарем и тоже попытался закурить. Обжег палец зажигалкой и даже слегка протрезвел. Ровно настолько, чтобы оглянуться на свет фар.

Тихоходный УАЗ-«буханка» подвалил с правого борта, ворча двигателем.

— Документы предъявите, — велел мне человек в бронежилете (здесь уже стреляют, — подумал я).

И вытащил загранпаспорт.

— Серьезно отдыхаете? — с усмешкой спросил милиционер. — Придется продолжить в отделе.

Вздохнув, я поглядел на Танькины окна. Свет горел. Никого там не было, никто меня не ждал. Иногда, раньше, когда я выбирался ночью за пивом или сигаретами, Танька не отходила от окна, и я видел ее силуэт издали.

— Моя девушка погибла в Испании, — сказал я. — Разбилась на машине. Завтра будут похороны.

— В Испании? — подозрительно спросил человек в бронежилете. Рация у него на поясе включилась и проскрипела что-то.