— Ах, мистер Мартин! — возмутилась она его жестокости.

Собака последовала за ней вон из комнаты.

— Кросби все та же, — сказал Мартин.

Элинор приподняла крышку чайника и заглянула внутрь. Пузырьков пока не было.

— Чертов чайник, — сказал Мартин. Он взял одну из вырезок и начал скручивать из нее жгут.

— Не надо, папа хочет сохранить их, — сказала Элинор. — Он был совсем не такой. — Она положила руку на вырезки. — Ничего общего.

— А какой он был? — спросил Мартин.

Элинор помолчала. Она могла ясно представить себе дядю: он держит в одной руке цилиндр, а другую положил ей на плечо; они остановились перед какой-то картиной. Но как описать его?

— Он водил меня в Национальную галерею, — сказала она.

— Человек он был весьма образованный, — сказал Мартин, — но при этом жуткий сноб.

— Только с виду, — сказала Элинор.

— И всегда придирался к Эжени по мелочам, — добавил Мартин.

— Представь, каково было жить с ней. Эти манеры…

Она выбросила руку в сторону, но не так, как это делала Эжени, подумал Мартин.

— Я любил ее, — сказал он. — Любил бывать там.

Он вспомнил неприбранную комнату: пианино открыто, окно тоже, ветер раздувает занавески, и тетя идет к нему навстречу, протягивая руки. «Какая радость, Мартин! Какая радость!» — обычно говорила она. Из чего состояла ее личная жизнь? — задавался он вопросом. У нее были романы? Должны были быть — разумеется, еще бы.

— Кажется, была некая история, — начал он, — насчет письма?

Он хотел сказать: «Кажется, у нее был с кем-то роман?» — но с сестрой говорить откровенно было труднее, чем с другими женщинами, потому что она все еще обращалась с ним как с мальчиком. Влюблялась ли когда-нибудь Элинор? — думал он, глядя на нее.

— Да, — сказала она, — была история…

Но в этот момент резко прозвенел электрический звонок. Она не договорила.

— Папа, — сказала Элинор и привстала.

— Не надо, — возразил Мартин. — Я схожу, — он встал. — Я обещал ему партию в шахматы.

— Спасибо, Мартин. Ему будет приятно, — сказала Элинор, чувствуя облегчение от того, что он вышел, оставив ее одну.

Она откинулась на спинку кресла. Как ужасна старость, думала она. Она отнимает у человека его способности — одну за другой, оставляя лишь что-то живое в сердцевине, оставляя — она сгребла в кучу газетные вырезки — лишь партию в шахматы и вечерний визит генерала Арбатнота.

Лучше умереть, как Эжени и Дигби, в расцвете сил, не потеряв ни одной из своих способностей. Но он был совсем не такой, думала Элинор, глядя на вырезки. «Мужчина исключительно привлекательной внешности… рыбачил, охотился, играл в гольф…» Нет, ничего похожего. Он был странным человеком. Слабым, чувствительным, любящим титулы, живопись. Часто его подавляла, как догадывалась Элинор, чрезмерная эмоциональность жены. Элинор отодвинула вырезки и взяла свою книгу. Удивительно, как по-разному двое воспринимают одного и того же человека, думала она. Вот Мартину нравилась Эжени, а ей — Дигби. Она начала читать.

Ей всегда хотелось больше знать о христианстве — с чего оно началось, что оно означало у своего истока. Бог есть любовь, Царствие Небесное внутри нас — все эти изречения, думала она, листая страницы, что они значат? Сами слова были прекрасны. Но кто сказал их — и когда? Носик чайника выпустил в нее струю пара, и она отодвинула его. Ветер гремел окнами в глубине дома, гнул низкорослые кусты, на которых все еще не было листьев. Эти слова сказал человек под фиговым деревом на горе, думала она. А другой человек записал их. Но что если сказанное тем человеком так же ложно, как и то, что этот человек — она прикоснулась ложкой к газетным вырезкам — говорит о Дигби? И вот я, думала она, глядя на фарфор в голландском буфете, сижу в гостиной, и во мне звучит отголосок сказанного кем-то много лет назад — слова дошли до меня (фарфор стал из голубого сине-серым) — через горы, через моря.

Ее мысли прервал звук, донесшийся из передней. Кто-то вошел? Она прислушалась. Нет, это ветер. Дул жуткий ветер. Он прижимал дом к земле; хватал его мертвой хваткой, а потом отпускал — чтобы тот развалился на части. Наверху хлопнула дверь; там в спальне, вероятно, открыто окно. Штора постукивает. Трудно сосредоточиться на Ренане. Впрочем, он ей нравился. По-французски она, конечно, читала легко. И по-итальянски. И немного по-немецки. Но какие большие пустоты, какие пробелы, думала она, опираясь на спинку кресла, есть в ее знаниях! Как мало она знает обо всем. Взять хотя бы эту чашку. Она подняла чашку перед собой. Из чего она состоит? Из атомов? А что такое атомы и что держит их вместе? Гладкая и твердая фарфоровая поверхность с красными цветами на секунду показалась ей чудесной тайной. Однако из передней опять что-то послышалось. Это был ветер, но и чей-то голос, кто-то говорил. Наверное, Мартин. Но с кем он может говорить? Элинор прислушалась, но не смогла разобрать слов из-за ветра. И почему он сказал: «Мы не спасем свои души ложью»? Он имел в виду самого себя. Всегда понятно по интонации, когда человек говорит о самом себе. Возможно, он оправдывал свою отставку из армии. Мужественный поступок, подумала Элинор, но не странно ли — она прислушалась к голосам, — что он при этом такой франт? На нем новый синий костюм в белую полоску. И усы он сбрил. Ему не надо был становиться военным, подумала она, — он слишком задиристый… В передней все еще разговаривали. Она не слышала, что он говорит, но звук его голоса навеял ей мысль, что, наверное, у него было много романов. Да — ей стало это совершенно ясно по его голосу, звучавшему за дверью — у него было очень много романов. Но с кем? И почему мужчины придают романам такое значение? — задала она себе вопрос, когда дверь открылась.