– Мог бы предупредить, кстати.

– Виноват, каюсь. – Он ловко сунул Нике в рот кусочек трдельника и улыбнулся. – Ну, скажи – вкусно? Я их обожаю. Могу, наверное, с десяток съесть.

– Хорошо тебе, рисковать особо нечем. А вот я через месячишко при здешней кормежке начну новые вещи покупать. А-ля балахон, – печально отозвалась Ника, дожевывая лакомство. – Хорошо еще, что я без комплексов, а то совсем бы дело труба…

– Вот это мне в тебе и нравится. То, что ты естественная, что тебе все равно, что другие говорят. Ты себя принимаешь такой, какая есть. Гармония.

Они остановились у перил, смотрели на медленно текущую воду, на лебедей, устроивших лежанку на прогретых солнцем каменных плитах берега, на плывущие лодочки, полные туристов. Вокруг все дышало покоем, хотя на мосту было многолюдно. Вот прошли группой тихие японцы, организованно остановились у большого креста, сделали снимки, так же тихо двинулись дальше. Вот какая-то полусумасшедшая европейская мамаша, путешествующая с огромным рюкзаком и целой стайкой детей, младший из которых лежал в коляске и сонно посасывал палец, в то время как остальные носились всюду, напоминая чертенят. Мамаша в длинной юбке и с распущенными, давно не мытыми рыжеватыми волосами гортанно кричала что-то, не обращая внимания на окружающих.

– Свобода, – фыркнула Ника, глазами указывая Максиму на забавное зрелище.

– Идиотизм это, а не свобода. Никогда не понимал такого.

– Все-таки мы зашоренные какие-то. Люди живут так, как им удобно, не обращают внимания на чужое мнение.

– Ник, ну ты загнула. Я вот, может, голым люблю ходить. Но это идет, мягко говоря, вразрез с моралью.

– А ты любишь ходить голым? – ухмыльнулась Ника, прижимаясь к нему.

– Ну, к примеру…

– А жаль, что только к примеру, – шутливо шепнула она, и Максим рассмеялся:

– Если попросишь, дома продемонстрирую.

Они обнялись и пошли дальше, мимо «живых статуй», мимо колоритного шарманщика, крутившего ручку огромной шарманки, мимо стендов с открытками, бусами, стеклянными пилочками для ногтей и прочей мелкой сувениркой. Максим остановился возле одного и снял с черной ткани сережки – длинные тонкие капли из голубоватого стекла, внутри которых переливался перемешанный блестками речной песок:

– Смотри, какая красота.

Он вставил серьги Нике в уши, убрал волосы и, одобрив увиденное, заплатил продавцу.

– Ты начал кутить и сорить деньгами? – подколола Ника, трогая пальцами сережку.

– О да! Никогда не делал женщинам подарков стоимостью в тридцать чешских крон!

Ника вдруг стала серьезной, остановилась, взяла Максима за руки и проговорила:

– Дело не в цене. Это самый лучший подарок из всех. Потому что он от души.

Максим нагнулся и поцеловал ее в губы под беззлобное улюлюканье каких-то пьяных парней. Они аплодировали, смеялись и вскидывали вверх большие пальцы – мол, здорово, давай продолжай.

– Ты удивительная женщина, Ника, – оторвавшись от ее губ, проговорил Максим, – с тобой потрясающе легко.

– С тобой тоже.

Они почти до ночи гуляли по Старому городу, пару раз заходили попить кофе и перекусить, и Ника не уставала восхищаться тем, как много Максим знал о Праге. У него оказался подлинный талант рассказчика, он умел увлекательно передавать даже сухие исторические факты.

– Между прочим, уже ночь, – весело констатировал Максим, когда они вышли из пивной, где только что плотно поужинали.

– И что? Нас никто нигде не ждет, мы сами себе хозяева.

– А ты знаешь, что мы с тобой опоздали в супермаркет и теперь у нас к завтраку не будет ничего, кроме кофе?

– Здесь так рано закрывают? – удивилась Ника, взглянув на часы.

– Да. Здесь нет круглосуточных магазинов, если только маленькие лавочки – «потравины». Это у них так продукты называются.

– Забавное слово.

– Да, по-русски звучит странновато, как отрава, – хохотнул Максим, поворачивая на узкую улочку, ведущую к их дому.

– Хорошо здесь, – вздохнула Ника, запрокинув голову и глядя в ночное звездное небо. – Кажется, даже воздух другой совсем.

– Так пахнет свобода, Никуся. Твоя свобода. Скажи, ты не жалеешь, что пришлось вот так стремительно уехать?

Ника задумалась на секунду. За два дня ей некогда было осознать, что вряд ли она сможет когда-то вернуться домой, даже если Максим сделает все, чтобы посадить Ивана Никитича за решетку. Останутся люди, помогавшие ему, и где гарантия, что они не решат довести дело до конца? Было жаль маму, которая оставалась пока в неведении, но это поправимо, можно позвонить. В конце концов, не так уж они были близки с мамой, да и теперь не прежнее время, можно купить билет и прилететь. У нее ничего не осталось в Москве, даже угла, где жить, даже работы. А писать статьи она сможет и здесь, устроившись внештатно в какое-нибудь московское же издание. Только и всего. Значит, жалеть не о чем.