Псмит направился к той же кабинке. Вещи мистера Бикерсдайка лежали в изголовье одной тахты, но больше никто заявку там не застолбил. Псмит вступил во владение соседней тахтой. Затем, весело напевая, он разделся и спустился по лестнице в парильню. Полотенца в качестве одеяния ему понравились. В них было что-то, что шло его фигуре. Они придавали ему, подумал он, особую грациозность. Он на миг помедлил перед зеркалом, одобрительно себя оглядел, а затем открыл дверь парильни и вошел.

Мистер Бикерсдайк раскинулся в шезлонге в первом помещении, глядя перед собой глазами вареной рыбы, столь обычно наблюдаемыми в турецких банях. Псмит опустился на соседний шезлонг с бодрым «добрый вечер!». Управляющий подскочил, будто в него твердой рукой всадили шило. Он посмотрел на Псмита взглядом, который попытался исполнить достоинством. Однако будучи завернутым в пару пестрых полотенец трудно исполниться достоинством. Взгляд этот мало отличался от упомянутого выше взгляда вареной рыбы.

Псмит расположился в своем шезлонге поудобнее.

— Только подумать, что и вы здесь, — сказал он любезно. — Мы как будто постоянно встречаемся. Для меня, — добавил он с ободряющей улыбкой, — это величайшее удовольствие. Да, поистине величайшее. В служебное время мы видимся очень редко. Не то, чтобы на это можно было сетовать. Работа превыше всего. У вас есть свои обязанности, у меня есть свои. Можно лишь пожалеть, что обязанности эти не таковы, чтобы мы могли трудиться бок о бок, ободряя друг друга словом и жестом. Однако бессмысленно тратить время на сожаления. Нам следует извлекать как можно больше из этих случайных встреч, когда дневные труды позади.

Мистер Бикерсдайк скатился со своего шезлонга и занял другой в противоположном конце помещения. Псмит присоединился к нему.

— На мой взгляд, есть что-то приятно таинственное, — заговорил он, будто его не прервали, — в турецких банях. Они словно уносят нас далеко от суеты и маяты будничного мира. Это тихая заводь в стремительной реке Жизни. Мне нравится сидеть и размышлять в турецких банях. Если только, разумеется, рядом нет задушевного собеседника в отличие от нынешнего визита в них. Для меня…

Мистер Бикерсдайк встал и направился в соседнее помещение.

— Для меня, — продолжал Псмит, вновь последовав за управляющим и расположившись рядом с ним, — кроме того, бани будто таят некую жуткость. В служителях мерещится нечто зловещее. Они скользят, а не ступают твердо. Они почти ничего не говорят. Кто знает, какие планы и коварные замыслы у них на уме? И эти кап-кап-кап… Возможно, капает лишь вода, но как мы можем знать, не кровь ли это? Столь просто покончить с человеком в турецких банях. Никто не видел, как он вошел. Никто не сможет его отыскать, если он исчезнет. Не слишком приятные мысли, мистер Бикерсдайк.

Мистер Бикерсдайк, видимо, счел их именно такими. Он снова встал и вернулся в первое помещение.

— Я пробудил в вас беспокойство, — сказал Псмит с самоупреком в голосе, когда вновь устроился рядом с управляющим. — Весьма сожалею. Я оставлю эту тему. Собственно, мои страхи кажутся мне безосновательными. Статистика, насколько я понимаю, свидетельствует, что большое число людей ежегодно благополучно выходят из турецких бань. Но есть другое дело, о котором я хотел бы поговорить с вами. Дело несколько деликатное, и я осмеливаюсь упомянуть о нем вам потому лишь, что вы такой близкий друг моего отца.

Мистер Бикерсдайк успел взять первый выпуск вечерней газеты, оставленный на столике с его стороны предыдущим попарившимся, и теперь, казалось, погрузился в нее с головой. Псмита однако это не обескуражило, и он перешел к делу Майка.

— Как я слышал, — сказал он, — в конторе нынче возникли некоторые трения в связи с неким чеком.

Вечерняя газета прятала выразительное лицо управляющего, но так как руки, держащие ее, крепко сжались, Псмит заключил, что внимание мистера Бикерсдайка не целиком сосредоточено на новостях Сити. Кроме того, пальцы на его ногах подергивались. А когда у человека подергиваются пальцы на ногах, значит, его интересует то, что вы говорите.

— Все эти мелкие заусенцы, — продолжал Псмит сочувственно, — должны крайне докучать человеку вашего калибра, человеку, который хочет, чтобы его оставили в покое, и он мог бы посвятить все свои мысли тонкостям горних Финансов. Словно Наполеона, когда он обдумывал хитроумный план кампании, оторвали от этих размышлений, чтобы он задал головомойку рядовому за плохо начищенные пуговицы. Натурально, вы были раздражены. Ваш гигантский мозг, временно вырванный из надлежащей сферы, потратил свою мощь на один сокрушительный выговор товарищу Джексону. Будто вы обратили мощнейший электрический ток, предназначенный на приведение в действие огромной системы механизмов, на уничтожение таракана. В данном случае результат оказался таким, какого можно было ожидать. Товарищ Джексон, не разобравшись в ситуации, удалился с нелепой мыслью, будто все кончено, будто вы всерьез подразумевали то, что произносили — короче говоря, что он спекся. Я заверил его, что он ошибается, но нет! Он настаивал, что все кончено, что вы уволили его из банка.