Все сюрпризы мелочь. В них ли суть?!

Да за взгляд твой, за одну слезинку

Я весь мир готов перевернуть!

Впрочем, стоп! Восторги эти прочь!

Ведь и впрямь те слезы недалече…

Он вдруг вспомнил: дождик, хату, ночь…

Вспомнил Танин шепот, губы, плечи…

К черту ночь. Ночь позади осталась!

Знаю. Пусть все это не пустяк.

Но ведь и с другими так случалось?!

Ах, да что мне — так или не так?!

Вон глаза: они такие чистые!

В них моря, сады и соловьи…

Галка, Галка, волосы пушистые

И ресницы черные твои…

Ты слаба. Так этого ль стыдиться?

Пишешь «подурнела» — ерунда!

Раз мы вместе, все нам не беда.

Вот вернусь, и съездим подлечиться.

Трудно мне… Ведь я в глуши лесной,

Ах, не то! Не в этом вся причина!

Да, я виноват перед тобой!

Но ведь ты простишь меня, Галина?

Только что я? У нее беда,

Я ж примчусь кудахтать, словно квочка:

«Ах, ошибся…» Глупость! Ерунда!

Ничего тут не было, и точка!

— Ну, геолог, что сидишь в печали? —

Танин голос будто в сердце нож! —

Отчего купаться не идешь?

Письма, что ли, душу истерзали?

Громов вспыхнул, встал и, помолчав,

Произнес, не подымая взгляда:

— Я не знаю, кто и в чем был прав,

Только больше нам нельзя… не надо…

Вышло так… Нет, ты не думай, Таня,

Что я трус… Что я не дорожу…

Я не знал… Я не хотел заране,

Погоди… Ты сядь, я расскажу.

С Галей плохо. — И пока, сбиваясь,

Говорил он о своей беде,

Танин взор скользил, не отрываясь,

По кустам, по бревнам и воде…

Вон пришла к реке купаться ива.

Подошла, склонилась над водой

И струю прохладную пугливо

Трогает зеленою рукой.

Что у ивы, например, за боли?

Веточку сломаешь — отрастет…

Громов все рассказывал о школе

И о письмах Галиных на фронт.

Руку взял — руки не отняла.

— Таня, ты ведь добрая, я знаю…

— Да, Андрей, ты прав… Я понимаю.

Ну довольно. — Встала и пошла.

Обернулась. Посмотрела твердо.

Нет, прощаясь, взгляд не упрекал,

А, как встарь, насмешливо и гордо

Словно бы два пальца подавал.

Вряд ли Громов сам себе признался,

Что, стремясь к Галине всей душой,

Он тогда почти залюбовался

Горделивой этой красотой.

3

Ночь идет, планету убирая,

Звездный ковш наполнила водой,

Отпила и, щеки надувая,

Целый мир обрызгала росой.

Из тумана сшила занавеску,

Чтобы рыбам крепче спать в пруду,

Лунный таз начистила до блеска

И, подняв, надела на звезду.

И повсюду тишина такая,

Будто звуков в мире больше нет.

Ходит ночь, планету убирая,

Звезды льют свой золотистый свет…

Сон, как потревоженная птица.

Что в испуге вьется над гнездом,

Над Андреем мечется, кружится,

То вдруг тихо сядет на ресницы,

То умчится с легким ветерком.

На душе небось у Гали скверно…

Что вдохнет ей в сердце теплоту?

Мой приезд! Ведь у нее, наверно,

Каждая минута на счету.

Я вернусь — и вмиг отставка горю,

— Галка, все печальное забудь!

Улыбайся, собирайся в путь.

Прямо завтра и поедем к морю!

— Извини, Андрей, не помешала? —

Вновь Татьяна. Что за тяжкий рок?! —

Вижу, папироска замерцала

Я и забрела на огонек.

Ты небось подумал: «Вот дурная!

Как сказать ей, что в конце концов…»

Нет, геолог, не стонать пришла я

И не штопать рваных парусов.

Было б слишком глупо унижаться.

Да и чувств слезами не вернуть.

Просто я пришла, чтоб попрощаться,

Просто, чтоб сказать: «Счастливый путь!»

В двадцать пять уже не верят в чудо.

Вот и все, геолог… Поезжай…

Ну а если в жизни станет худо,

Помни: я люблю тебя. Прощай!

ЧАСТЬ III