— Конечно, я буду снимать фильмы о деревне. Но не сейчас.

— Почему? — спросила ведущая.

— Потому что если я сейчас сниму фильм о деревне, то попаду в разряд режиссеров самого низкого уровня. И хотя все говорят, как нужны фильмы о тружениках, кинематографическая элита на такие фильмы смотрит с усмешкой. Меня не взяли в объединение прославленного Ковальчука. «Ну что можно ждать от человека, который снялся в роли председателя колхоза?» — сказал директор объединения Ковальчука.

— Он так и сказал? — спросила ведущая.

— Он сказал грубее.

— А ты ему дал бы по роже, — предложил мне один из председателей.

— При случае и без свидетелей, — пообещал я.

Через несколько дней в коридоре «Мосфильма» я встретился с Ковальчуком. Он шел посередине, и все встречные жались к стенкам, потому что рядом с ним шли его второй режиссер и оператор-постановщик, занимая большую часть коридора. Я не отступил к стене, и столкновение становилось неизбежным. Ковальчук остановился и протянул мне руку:

— Ну здравствуй, драчун!

Я пожал ему руку.

— У меня к тебе просьба. Пожалуйста, не бей больше моих.

— Не буду, — ответил я. — Если они не будут.

— Они не будут. И вообще, ты зря от нас ушел. Вот снимешь у Армана, приходи ко мне. Мне нужны такие боевые хлопцы. Будь здоров!

— И вы будьте здоровы, — ответил я.

Мы перегородили коридор, и с обеих сторон терпеливо ждали уже несколько человек, когда мы разойдемся.

Ковальчук со свитой двинулся дальше, и я услышал, как он громко сказал:

— Большой мудак подрастает!

Этого я ему простить не мог. Тогда я еще не знал, что мы будем биться еще много лет с переменным успехом: то он приложит меня, то я.

— Ты выиграл, — сказала мне Органайзер.

— Мы выиграли, — посчитал нужным добавить я.

— Спасибо, что помнишь об этом.

— А некоторые забывают?

— Забывают практически все. Когда увидимся?

— Завтра на студии.

Мне хотелось осмыслить случившееся. День летний, солнечный, можно пойти на Выставку достижений народного хозяйства. Выпью пива, возьму шашлыку. Я уже знал, каких артистов приглашу, кто будет оператором и художником-постановщиком.

Есть договоренность и с директором. Мне нечего осмысливать. Я мог только действовать. Из суеверия я ничего не говорил Каратистке, что для нее специально пишется роль. Главная женская роль.

— Роль написана специально для меня? — не поверила она.

— Да. Завтра я жду твой ответ. Почитай сценарий.

— Я скажу тебе через час. Я читаю быстро.

— Через час меня еще не будет.

Катерине ТТ, вероятно, уже сказал о роли для нее.

— Сценарий вам опустят в почтовый ящик, — сказал я.

— У меня сломан замок на ящике, пусть занесут, — ответила она.

— Я не знаю, когда освободится ассистент, может быть, только к вечеру.

— Я весь вечер дома.

Мне не хотелось бы, чтобы ТТ узнал от нее, что я сам развожу сценарий. Не режиссерское это дело. А если завез и остался выпить чашку кофе, значит, что-то хотел от женщины. Я знал, с каким трудом ТТ досталась эта молодая женщина, и, наверное, страх потерять ее был больше всех других страхов в его жизни.

Но вначале я все-таки осуществил свою последнюю мечту. Я набрал телефонный номер и сказал:

— Здравствуйте. Это режиссер…

— Здравствуй, — ответила Подруга. — А я ждала твоего звонка еще с утра.

— Почему?

— А потому, что я еще утром узнала, что тебе утвердили сценарий и что в сценарии есть роль для меня.

— Да, — подтвердил я. — Есть роль. Я недалеко от Аэропорта и могу забросить сценарий.

Я ожидал чего угодно, только не молчания в телефонной трубке.

— Алло! — сказал я.

— Я думаю. У меня только два часа свободного времени. В шесть я должна выйти из дома. Перенесем на завтра, а?

Но я хотел сегодня, я хотел уже много дней.