— Пэдди! Насчет этой шубки! Надеюсь, ты не считаешь, что я веду себя как пошлая бабенка?

— Пошлая? Ты? С чего ты взяла?

— Ну, какая-нибудь nouveau riche [73] . Ведь шубка нужна мне вовсе не для форсу. — Молли подалась вперед и с жаром сказала: — Знаешь, для чего она мне нужна?

— Чтобы не мерзнуть. Зачем же еще.

— Ну да, это тоже, наверно. Да, — коротко подтвердила она. — Но пойми: теперь нас станут приглашать на вечера, приемы и все такое. А мне — мне решительно не в чем выйти.

— Ясно, — сказал Пэдди, но она знала — ничего ему не ясно.

— Видишь ли, — пустилась она в объяснения, — мне нужна вещь, которая сгодится на все случаи. Шубка нужна мне не для шика. (В голосе зазвучало презрение.) Ее набросишь — и иди куда угодно — одета не хуже других. Понимаешь, под шубку можно надеть даже старье.

— Что ж, звучит вполне логично.

Он вникал в вопрос о шубке с той же серьезностью, с какой вникал бы в записку о проекте обводных путей. Она откинулась на спинку стула, довольная, с видом женщины, которая все обосновала и может считать, что совесть ее чиста.

Но тут он все испортил.

— А скажи, пожалуйста, как обходятся женщины, у которых нет шубки? — спросил он.

— Они одеваются.

— Одеваются? Разве не все вы одеваетесь?

— Ах ты, глупышка! Они просто больше ни о чем не думают. А у меня нет на это времени. У меня на руках хозяйство, и потом, чтобы одеваться, надо иметь кучу денег. (Тут она заметила в его глазах искорку, видимо означавшую, что сорок фунтов тоже не кот наплакал.) Точнее, они накупают себе костюмов по двадцать пять фунтов. Полдюжины, не меньше. Тратят на туалеты пропасть времени и только о них и думают. Для того и живут. Вот женился бы на такой моднице, так знал бы, что значит одеваться. Шубка тем и хороша, что накинула ее — и выглядишь не хуже любой завзятой франтихи.

— Вот и превосходно! И купи себе шубку! — Он явно уже не испытывал восторга: шубка, как он теперь усвоил, вовсе не шикарная вещь, а практичная. Он пододвинул к себе папку с проектами. Надо взглянуть, что за пирс собираются сооружать в Керри. — Не будем упускать из виду, что шубка — это еще и красиво и тепло. Да и простужаться не будешь.

— Да, да! И еще шикарно! А как же! Удобно! Да! И все на свете! Да, да!

И она выбежала из комнаты, хлопнув дверью, и помчалась в детскую; укладывала детей, словно швыряла кули с торфом. Когда она вернулась, муж сидел, склонившись над чертежами и справочниками. Она принялась латать пижамку сына, но, повозившись немного, подняла ее на свет и посмотрела. Потом с отчаянием опустила на колени и перевела взгляд на ворох отложенного для починки белья.

— Когда-нибудь, когда от меня уже и косточек не останется, изобретут, дай бог, вечные пижамы, которые можно будет протирать, как клеенку, а латать при помощи клея.

Она уставилась на тлевший в камине торф. Дюжина пижам… Белье со всей семьи…

— Пэдди!

— А?

— Меньше всего я хочу, чтобы кто-то думал, будто я могу, при любых обстоятельствах, невесть что из себя воображать.

Она смотрела на мужа выжидающе. Тот не поднимал от чертежей головы.

— Клянусь тебе, меня воротит — просто воротит от этого новомодного выдрючивания.

— Так и надо.

— От этих жен, которым кажется, они недостаточно высоко вознеслись, пока не приобрели меховое манто.

Он пробубнил что-то над картой с пирсом.

— И что бы ты или кто другой ни говорил, а в меховом манто есть что-то пошловатое. Бесформенное оно какое-то. Особенно из ондатры. Я-то хотела шубку из черной мерлушки. Конечно, то, что надо, — это оцелот. Но он немыслимо дорогой. Настоящий. А искусственный я в жизни на себя не надену.

Он искоса взглянул на нее, на мгновение отрываясь от чертежей.

— Ты, кажется, прекрасно разбираешься в мехах. — Он откинулся на спинку стула и благосклонно усмехнулся. — Вот уж не знал, что у тебя все это время шубка была на уме.

— У меня? На уме? Только не у меня. Что ты хочешь сказать? Не говори глупостей. Просто мне нужна приличная вещь, чтобы было в чем поехать в театр или на бал, вот и все. А ты — на уме!

— Ну а чем плоха эта твоя штуковина с пушистым мехом на рукавах? Ну эта, переливающаяся, с, как их там, блестками, что ли?

— Эта?Ходить в этом!Господи милосердный! Да не говори ты о том, в чем ничего не понимаешь! Я ношу ее четырнадцать лет. Наряд моей бабушки на собственных похоронах.

Он засмеялся:

— Раньше ты ее любила.

— Раньше. Когда мне ее купили. Честное слово, Пэдди Магир, временами ты…

— Ну извини. Извини, извини. Я не хотел тебя обидеть. А сколько стоит оцелот?

— Фунтов восемьдесят пять — девяносто самое малое.