— Могу вам также сообщить, если вас это обрадует, что я продаю Кэрьюзкорт. Ордену монахинь-просветительниц. Наверное, должны хорошо преподавать. Так по крайней мере считает настоятель. Первое, что они собираются сделать, — это выпустить воду из озера. Не скажу, чтобы я был этим удивлен, потому что меня самого оно, можно сказать, в трубу выпустило.

И он стал объяснять, как плохо было озеро построено с самого начала: постоянно приходилось нанимать кого-то его опорожнять и ремонтировать дно, или бетонировать стенки, или чинить трубы, подающие воду в фонтаны, или углублять каналы, которые тянутся через весь город.

— Сестры собираются разбить сад в его котловине. Жаль, но… что поделаешь. Они не сиживали здесь, как я, летними вечерами, не смотрели на закаты.

Плеск фонтанов стал слышен отчетливей. Горы уже совсем потемнели, когда Тимси распахнул стеклянную дверь перед своим учителем.

— Сегодня ночью должно подморозить, — сказал Кэрью. — Пожалуйста, заходите. Столовой нам теперь служит холл. — Они с учителем поднялись по трем невысоким ступенькам в дом. Тимси подошел к ним с подносом. Оба взяли по рюмке.

— Я уже чуть ли не все комнаты в доме разорил, — сказал Кэрью. — Собираюсь продать все, кроме вот этих книг.

Они пересекли холл и подошли к большому книжному шкафу. Учитель заглянул в него с любопытством.

— Все больше ирландские, — сказал Кэрью. — Семейная хроника… Эти книги я сохраню.

— А где, — спросил учитель, впервые заговоривший после того, как спросил про плотину, — где вы поселитесь, лорд Кэрью?

Кэрью похлопал себя по груди.

— Мне уже недолго осталось. — Он залпом выпил свой коньяк. — Если позволите, я довезу вас до ворот?

Учитель ответил не сразу. Потом сказал:

— Благодарю вас. Буду премного обязан.

Они поехали в объезд озера. У дальнего конца его Кэрью притормозил машину на несколько секунд полюбоваться видом. В воде зелено отсвечивала одна звезда. Вдалеке из дверей холла на мгновенье вырвался клин света. На фоне догорающего заката строгие, прямые линии дома вырисовывались особенно четко.

— Отличный дом! — сказал учитель нехотя.

— Был, — отозвался Кэрью.

Они покатили по гравию к воротам, к коттеджу и к пруду.

— Спокойной ночи, мистер Кеннеди. Берегите себя.

— Спокойной ночи, лорд Кэрью. Я полагаю, сестрам понадобится и этот коттедж?

Кэрью пожал плечами, включил зажигание и уехал.

Когда огоньки машины исчезли из виду, учитель пошел к себе. В пруду, над которым, шелестя, склонялись ивы, тихо сияла звезда. Он долго стоял и смотрел на ее безмятежное отражение. Потом она начала меркнуть у него на глазах. В небе плыли облака. Звезда еще раз вспыхнула, ярче прежнего. И погасла.

Он вошел в дом и закрыл за собой дверь. Сидя у себя в кресле, он слышал, как нашептывает что-то ива, обращаясь к воде и к ограде. И как это он останется без своего пруда?

Существуют две разновидности ирландцев, которые я не выношу. Первые из кожи лезут вон, чтобы вести себя так, как — на их взгляд — должны вести себя англичане. Вторые из кожи лезут вон, чтобы вести себя так, как — на их взгляд — должны вести себя ирландцы. Эти последние невыносимо скучны. И вот таков Айк Дигнам. Он считает, что ирландцы остроумны, и поэтому пересыпает речь вымученными остротами. Он воображает, что ирландцы обладают богатой фантазией, поэтому постоянно рассказывает всякие небылицы. Кроме того, он вбил себе в голову, что ирландцы от природы чертовски насмешливы, что прекрасно уживается с его представлением об ирландцах как о больших реалистах, поэтому он готов порицать всех и каждого за недостаток здравого смысла. Но поскольку он верит также, что нет на свете людей снисходительней и сердобольней, чем ирландцы, то неизменно кончает свои гневные тирады словами: «Однако будем уповать на то, что в душе бедняга не так уж плох». В результате, разговаривая с ним, никогда не знаешь, с кем, собственно, ты сейчас говоришь — с Айком ли фантазером, Айком-реалистом, Айком — злым насмешником или же с Айком-добряком.

Уверен, что этого он и сам толком не знает. Он газетчик — ведет раздел внутренней политики. Мне приходилось быть свидетелем того, как, сделав из человека отбивную, он заявляет потом за кружкой пива, смущенно похохатывая:

— Ну и штуку же я отмочил. Знаете, что я написал в своей колонке о Гарри Ломбарде? Я написал: «Нет такой темы под солнцем, которая не исторгла бы из его уст потока красноречия, водянистого, как молоко ослицы». Ей-богу, мы, ирландцы, — кошмарные люди. Он наверняка перестанет теперь со мной разговаривать.

Одним словом, правая рука его не ведала, что творит левая. Но самое возмутительное то, что жертвы его разговаривать с ним продолжают, причем вполне дружелюбно, и это уж вовсе непонятно, если припомнить все, что он говорит и пишет о них. Именно он сказал о некоей даме, взявшей в привычку забрасывать газеты письмами в защиту министерства путей сообщения: «Ну разумеется, она пишет, а министр руководит у нее под блузкой». Однако министр путей сообщения принадлежит к числу его лучших друзей и говорит о нем: «Кто? Айк Дигнам? Ну конечно. Да что вы все на него насыпались? В душе он парень совсем неплохой». И, что самое поганое, в душе Айк действительносовсем не плох. Я уже давно примирился с тем, что моему пониманию смысл сего недоступен. Вероятно, тут есть какая-то туманная связь с надеждой, утешением, отчаянием и верой в беспредельное милосердие господа бога.