— Не понимаю, зачем это нужно Филиппу.

— В честь вашего прежнего альянса и чтобы вновь иметь союзника на троне Шотландии. Союзника, который поможет ему обуздать амбиции его английского кузена.

Доверие давалось Баллиолу нелегко: оно походило на драгоценный жемчуг, созданный временем и настойчивостью. Он уже однажды доверился Филиппу. Как верил и королю Эдуарду, крестному отцу своего девятнадцатилетнего сына, которого назвал в его честь. Эдуард отдал ему предпочтение перед Брюсом и другими претендентами, сделав королем; смотрел, как он сидит на Камне Судьбы с короной на голове. Четырьмя годами позже Эдуард заставил его встать на платформе в Монтрозе, возведенной исключительно для того, чтобы унизить его. У Баллиола до сих пор звучал в ушах треск разрываемой материи, когда два рыцаря Эдуарда сорвали с него королевский герб Шотландии под издевательское улюлюканье толпы. «Драная мантия», — назвали они его. Король Никто.

Он выглянул в окно, за которым очередной зигзаг молнии залил ландшафт жутковатым сиянием. Задолго до того, как клан Баллиолов обзавелся богатыми поместьями в Англии и Шотландии, они жили здесь, посреди мягкой и ласковой зелени лугов и виноградников. Именно с этого, самого северного клочка земли, глядящего на берега Англии, когда-то первым отплыл Вильгельм Завоеватель, и с ним — предки Баллиола. Это место стало колыбелью победы. Быть может, оно станет ею вновь.

Джон Баллиол позволил лучу надежды затеплиться в своем сердце.

В тесной, освещаемой лишь пламенем очага комнатке хрипло звучали слова, заглушаемые скрежетом камня о камень.

— Именем повелительницы Луны и огненной Бригитты заклинаю тебя — исполни мою волю.

В спертом воздухе было нечем дышать от дыма, и его горький привкус ложился на язык резким контрастом сладковатому запаху плесени, исходившему от соломы на полу. Со стропил крыши свисали почерневшие от времени горшки и сковородки, связки печеночного мха, морошки, корня мандрагоры и вереска. Над соломенным тюфяком в углу, заваленным мехами, метались зловещие тени. Рядом высилась покосившаяся стопка книг с растрепанными обложками и рваными переплетами. Названия выцвели, края страниц были изгрызены мышами и позеленели от сырости, имена авторов почти не читались. Плиний. Аристотель. Птолемей. Гален.

— Силой священного рога и летнего солнцестояния заклинаю тебя — исполни мою волю.

Орудуя пестиком в каменной ступке, Эффрейг ощущала резкую боль в запястье и руке, которая часто навещала ее в последнее время. Суставы и хрящи со скрежетом терлись друг о друга под тонкой, как бумага, кожей, пока ей не начинало казаться, что по рукам и ногам у нее растекается жидкий огонь. Но при каждом болезненном движении сушеная печень, сердце и гениталии кролика, которого она поймала в силки месяцем ранее, медленно превращались в ступке в розоватую серую пыль.

— У тебя есть вино?

— Да, — пролепетал женский голос у нее за спиной.

Эффрейг повернулась, и Беток, молодая жена рыбака из Тернберри, робко шагнула к ней, протягивая кувшин из обожженной глины, заткнутый пробкой из желтого воска. Старуха нетерпеливо схватила его, намереваясь как можно скорее покончить с приготовлением зелья. Она была рада тому, что не сидит без дела, но частые появления Беток уже начали действовать ей на нервы. В прошлом месяце женщине потребовалось снадобье от зубной боли у сына, в позапрошлом — заговор от сыпи у новорожденной дочери, которую, по ее словам, напустила на девочку завистливая соседка-ведьма, потому что у нее самой детей не было. Поставив кувшин на источенный червями стол рядом со ступкой, Эффрейг высыпала истолченные органы в вино, хмуро глядя на свои дрожащие руки.

— Пусть твой муж выпьет это за два дня до того, как взойдет полная луна. Не позже. И тогда к нему скоро вернется мужская сила. Но смотри, он должен выпить все.

Беток, обычно с открытым ртом внимавшая ей, ничего не ответила.

Эффрейг с раздражением взглянула на женщину:

— Ты слышишь меня, Беток?

Та уже стояла у двери, распахнувшейся от порыва свежего ветра. Она смотрела куда-то вдаль, безвольно опустив руки по бокам, и тело ее напряглось и замерло в ожидании.

— Что там такое?

Отложив в сторону ступку, Эффрейг, шаркая, подошла к ней, собирая подолом своего поношенного коричневого платья соломинки на полу. Встав рядом с Беток и подставив лицо теплому летнему ветерку, она увидела вдали клубы дыма. Дым поднимался над деревьями, окружавшими ее хижину, марая черными кляксами голубое небо. В той стороне остался Тернберри.

— Это горит дом? — спросила Беток и посмотрела на нее, ожидая ответа.

— Нет, — пробормотала Эффрейг, чувствуя, как похолодело у нее внутри, а по коже пробежали мурашки.

Пожар был слишком велик для этого, горело во многих местах сразу, и небо уже затянуло плотным облаком дыма. Пожар охватил не один дом, а сразу несколько.

— К нам пожаловали англичане. — Смысл этих слов словно молотом ударил ей в голову через несколько мгновений после того, как они слетели с ее губ.

Вот уже много месяцев ходили слухи о готовящемся вторжении, сея семена страха и паники в сердцах людей. Эффрейг пересказывали их мужчины и женщины, приходившие к ней за снадобьями и заговорами. Поначалу они по секрету сообщили ей о том, что замок Карлаверок пал. Одни говорили, что теперь англичане пойдут на север, к Глазго, другие уверяли, что они движутся на запад, к ним. Население Тернберри и других поселений вдоль побережья Каррика было поголовно охвачено страхом, но не трогалось с места, словно кролики, которых накрыла тень ястреба. Не желая бросать дома и скот или дать погибнуть урожаю на полях, они надеялись, что хранители, Джон Комин и Уильям Ламбертон, заставят англичан повернуть назад еще до того, как те заберутся слишком далеко. Теперь стало ясно, что надежды их оказались тщетными.