Беток, побледневшая после слов Эффрейг, шагнула наружу. Взгляд ее был прикован к клубам дыма.

— Я должна вернуться к детям, — сказала она, обхватив себя руками за плечи. На лбу и над верхней губой у нее выступили капли пота, но при этом она дрожала, как в ознобе. — Своим детям.

— Уже слишком поздно. Тебе лучше остаться здесь. Сомневаюсь, что солдаты полезут в такую глушь. — Эффрейг уже чувствовала запах дыма, к которому примешивалась вонь сгоревшей соломы и тростника.

Но Беток, кажется, не слышала ее. Она поспешила прочь, через лес, напрочь позабыв о кувшине с вином, в котором находилось чудодейственное снадобье, способное излечить импотенцию ее мужа.

Эффрейг смотрела ей вслед, пока женщина не исчезла за деревьями, над которыми закружили птицы, с завидной легкостью избегнувшие гибели в огне. Вернувшись в дом, старуха пожалела, что с нею нет собак. Последняя, старая и слепая, умерла две зимы назад. Она задержалась на пороге, вперив взгляд водянистых глаз в огромный дуб, возвышавшийся над ее хижиной и украшенный плетеными клетками. Их было много, ветки дерева буквально усеивали чьи-то судьбы, надежды и мольбы. Большинство жаждали заполучить любовь, деньги или здоровье, и в каждой плетеной корзинке на ниточке висел символ чьих-то желаний: прядь волос, перехваченная красной лентой, потертый шелковый кошель или побег вербены. Эффрейг взглядом отыскала еще одну, на самой вершине, в центре которой медленно вращалась корона из вереска, полыни и дрока.

— Где ты, Роберт? — пробормотала она.

Дым окутал Тернберри глухим черным покрывалом. Он клубился над домами, складами и ремесленными мастерскими, сбившимися в кучу на побережье между поросшими лесом холмами и морем. Из-под крыш домов вырывались жадные языки пламени, и обмазанные глиной стены трескались и раскалывались от жара. Вот, заглушая треск огня, с грохотом обрушилась бревенчатая крыша амбара, и из самого центра ударил в небо яркий сноп искр. Изнутри донеслось отчаянное ржание. Когда одна из дверей провалилась внутрь, из огненного ада вырвалась белая лошадь с обезумевшими глазами и горящими гривой и хвостом. Она галопом поскакала по улице, сущее чудовище в клубах дыма и пламени, промчавшись мимо пылающих домов и безжизненных тел, лежавших повсюду.

Здесь был молодой мужчина, лежащий на животе с зажатым в кулаке ножом. Голова его была отделена от тела и валялась в нескольких шагах поодаль, соединявшаяся с ним длинной полосой крови. Неподалеку, на пороге горящего дома, распростерлись две женщины, губы и ноздри которых почернели от дыма, а воздух вокруг дрожал от жара. Остальные трупы, в большинстве своем мужские, зияли ранами, оставленными рубящими или колющими ударами мечей. Кое-кто держал в руках оружие и лежал на спине, застигнутый смертью на том месте, где решил дать последний бой, но многие были безоружны, зарубленные в отчаянной попытке убежать и спастись, унося с собой жалкие пожитки, разбросанные сейчас вокруг. И повсюду на пыльной земле виднелись следы железных подков.

В поле горела пшеница. Лето выдалось засушливым, и огонь распространялся быстро, пожирая урожай. Овцы и коровы на пастбищах разбегались во все стороны. На берегу тоже свирепствовал огонь — там горели рыбацкие лодки, вытащенные на песок. А волны, увенчанные белыми шапками пены, безостановочно накатывались на берег, столь же равнодушные к разворачивающейся перед ними трагедии, как солнце в синем небе или бакланы, кружившие над скалистыми утесами Айлза Крэйг у выхода из залива. Над песчаной косой, там, где скалы переходили в лесистые холмы, из клубов дыма торчали стены замка Тернберри. Крепость возвышалась на обрывистом утесе над пенным прибоем с запертыми наглухо воротами.

На расстоянии полета стрелы от нее Хэмфри де Боэн стянул с головы огромный шлем, украшенный плюмажем из лебединых перьев. Стеганый подшлемник насквозь пропитался потом и пропах дымом и гарью. Он чувствовал на языке горечь пожарищ. Передав шлем оруженосцу, Хэмфри спрыгнул с седла наземь, принял бурдюк с вином от одного из своих пажей и передернул плечами, изнывающими под тяжестью кольчуги. Вокруг него, окружив плотным кольцом крепость, то же самое проделывали и другие рыцари и оруженосцы. После того как они на такой жаре провели весь день в седле, разграбление и уничтожение поселения оказалось нелегким делом. Факелы, которые несли с собой пехотинцы, сейчас чадили, воткнутые в песок, и ветер, перебирающий стебли сухой травы, раздувал языки пламени.

— Сэр Хэмфри!

Он обернулся как раз вовремя. По некрутому склону к нему поднялась группа всадников. Он отправлял их поджечь урожай.

Рыцарь, ехавший во главе отряда, натянул поводья, останавливая своего жеребца.

— Дело сделано, сэр. — Он мрачно улыбнулся. — Этим летом деревенским жителям не придется надрываться на уборке.

Хэмфри кивнул и швырнул бурдюк с вином пажу.

— Отличная работа, Алейн. Пусть ваши люди напоят лошадей и разомнут ноги. Но держитесь поблизости. Сегодня у нас еще много дел.

Он оглянулся на замок, торчащий на самой вершине утеса: родовое гнездо Роберта Брюса. «Как же исхитриться и расколоть этот каменный орешек?» — спросил он себя.

Пока он обдумывал возможные варианты, внимание его привлекла высокая фигура, шагавшая к нему. Это был Томас, граф Ланкастер, племянник короля и один из самых могущественных вельмож в Англии. Он сжимал в руках меч, лезвие которого блестело от свежей крови. Страшный противник на турнирной арене, этот молодой человек, вследствие женитьбы ставший наследником больших графств Лестера и Линкольна, оказался столь же опасным и на поле брани.