— Да, у нас арабские цифры. И алфавит примерно такой же, кроме нескольких букв, и миллион диакритических знаков.

— А что это такое? — удивился он.

Она посмотрела на него.

— Я не знаю, — принялся он оправдываться.

— Могли бы сделать вид, что знаете, — с улыбкой произнесла она.

— Как бы я тогда узнал, что это такое? Объясните, пожалуйста.

— Это такие маленькие значки, они прибавляются к буквам для передачи фонетических особенностей.

— Ага.

— Понимаете?

— Да. Что-то вроде седилль во французском или умляута в немецком?

— А это что такое?

— Ну, могли бы притвориться, что знаете, — улыбнулся он.

— Ну ладно, растолкуйте!

— Диакритические знаки.

— О’кей, — сказала она.

— Во всяком случае, так я думаю, — усмехнулся он.

Ему понравилось, как она произнесла «о’кей». Она по-своему выговаривала это самое американское из всех слов.

— Вьетнамский язык не так просто освоить, — заметила она. — Его не одолеешь в два счета. В этом и была основная трудность американских солдат. А когда нет взаимопонимания, непременно зарождаются подозрения. И множатся обоюдные ошибки.

Она покачала головой.

— Поэтому было столько радости, когда суд оправдал вьетнамцев. Если они действительно невиновны, все меньше будет подозрительности по отношению к иностранцам.

— А что, такое случается?

— О да, конечно.

— А в чем это проявляется?

— В Америке как-то все очень быстро забыли, что в свое время каждый откуда-нибудь да приехал. Ведь только индейцы могут считать себя аборигенами. Но случись какой размолвке с американцем, так первым делом услышишь: «Убирайтесь, откуда приехали!» Разве не так?

— Да, — пришлось согласиться Мэтью.

«Убирайтесь, откуда приехали».

Эти слова в устах так называемых коренных американцев всегда коробили его.

«Убирайтесь, откуда приехали».

— Как раз это я и имела в виду.

— Вы о чем?

— Я сказала, что на это можно посмотреть иначе.

— И что же?

— Изнасилование и убийство между собой не связаны.

— Мне тоже кажется, что это реальная версия.

— Значит, вы со мной согласны, — сказала она. — Кому-то очень надо дать понять вьетнамцам в Калузе, чтобы они убирались восвояси.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Это же Юг, если вы забыли, — добавила она.

Он продолжал изучать ее.

— Здесь время от времени жгут кресты на лужайках.

Тюремщик подозвал Лидза к телефону минут через десять. В трубке раздался его недовольный и раздраженный голос:

— Я дремал.

Мэтью взглянул на часы. Двадцать минут четвертого. Они с Май Чим расстались в половине третьего, он заехал домой, за магнитофоном «Сони», вот за этим, который стоял перед ним на столе.

— Извините, что разбудил вас, — начал он. — Но я вынужден задать вам несколько вопросов.

— Вы читали газеты? — сердито прервал его Лидз. — Уже успели осудить меня и вынести приговор.

— Это нам на руку.

— Не понимаю, почему?

— Можно попробовать сменить судебный округ.

— Из-за того, что в городе меня считают убийцей?

— Вот именно. Каким образом мы повлияем на присяжных, если все предрешено?

— Хорошо бы, — с сомнением в голосе произнес Лидз.

— Мистер Лидз, мне нужно кое-что уточнить. Если я не ошибаюсь, у вас есть «кадиллак»?

— Правильно, «кадиллак-севилле».

— Какого цвета?

— Черный, по бокам серебристый.

— Можно ли принять этот цвет за темно-синий? Или темно-зеленый?

— Не думаю.

— А, скажем, ночью?

— Даже ночью. Серебристый цвет, он и есть серебристый. При чем здесь синий или зеленый? Спутать невозможно.

— Вы помните номер машины?

— Скорее всего нет. Он может начинаться на «W», «WR»… Не помню. Я всегда смотрю на ярлычок ключей.

— Может быть, у вас номер 2АВ 39С?

— Нет, что вы. Он начинается с «W», это точно. А вторая буква как будто бы «R», «WR» и что-то еще.

— Но не 2АВ?

— Нет.

— …39С?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Один из свидетелей утверждает, что в ту ночь вы садились в машину с этим номером.

— Когда? Где?

— В районе «Малой Азии». Чуть позже полуночи.

— Понятно, — сказал Лидз.

— Мне кажется, это был кто-то другой.

— Черт побери, конечно! Вы понимаете, что за это можно зацепиться?