Шрифт:
«Лацио» схватил маму за руку и дернул:
— Иди полюбуйся, красотка. Посмотри, что наделала.
Мама покачнулась, потеряла равновесие и упала.
Резкий женский голос прокричал:
— Тео! Тео! Оставь, уже поздно. Она все равно не понимает, эта дерьмовая буржуйка.
Мама лежала на мощеной мостовой, чулок порван. Мостовая ужасно загажена. В Риме ведь улицы не убирают, и они покрыты инфицированным голубиным пометом. Мама лежала возле машины, «Лацио» стоял над нею.
Сейчас он плюнет в нее, подумал я.
Но тот лишь произнес: — И благодари небо, что ты женщина. А не то я бы сейчас…
Что бы он сделал сейчас, не будь она женщиной?
Мама закрыла глаза, и я почувствовал, как каменный гигант, сжимавший и душивший меня, одним рывком пробил крышу машины, и мы полетели с ним над этими людьми, над «Лацио», над моей мамой, лежавшей на земле, над стоящими в пробке машинами, над крышами с сидящими на них тучами ворон, над шпилями церквей.
И потерял сознание.
5
В девять утра грязное оконное стекло пропускает золотистые лучи света. Наверное, из-за горячих труб отопления мне тут все время хочется спать.
Я зевнул и в одних трусах и майке прошел в туалет, к раковине, почистить зубы.
Под мышками пока еще терпимо. Меня не вдохновляла перспектива обливаться холодной водой, к тому же тут вполне можно и вонять потом, ведь нюхать некому. Попрыскал на лицо автозагаром и сделал себе бутерброд с «Нутеллой».
Решил, что потрачу несколько часов на обследование подвала. Все эти вещи принадлежали предыдущей хозяйке нашей квартиры, покойной графине Нунцианте, у которой не было родственников. Мой отец купил дом со всей мебелью и всеми вещами и отправил их в подвал.
В ящиках старого темного комода я нашел разноцветные платья, тетради, заполненные записями о расходах, журнальчики с решенными кроссвордами и шарадами, коробочки со всякими иголками, заколками, шариковыми ручками, какими-то прозрачными камешками, пустыми пачками сигарет «Муратти», флакончиками из-под духов, высохшими тюбиками губной помады. Лежали там и пачки открыток. Канны, Виареджо, Искья, Мадрид. Почерневшие серебряные приборы. Очки. Нашел даже белокурый парик, который тут же нацепил себе на голову, а потом надел шелковый оранжевый халат и стал расхаживать по подвалу, словно по залу какого-нибудь замка.
— Добрый вечер, герцог, я графиня Нунцианте. Ах, тут и графиня Синибальди. Да, праздник скучноват, и я еще не видела маркиза Мартышконе. Не попал ли он, случайно, в ров с крокодилами?
Под грудой старой мебели стояла походившая на гроб скамья с ящиком, разрисованная красными и зелеными цветами.
— Здесь покоится бедный Гоффредо. Он съел отравленную котлету по-милански.
Зазвонил мобильник.
Я рассердился:
— Да ладно! Вот надоеда! Мама, пожалуйста… оставь меня в покое.
Попытался не замечать звонков, но не получилось. Наконец мне это надоело, и я полез к окну, где лежал мобильник. На дисплее высветился незнакомый номер. Кто это может быть? Кроме мамы, Нихала, бабушки и — очень редко — папы, мне больше никто не звонил. Я в растерянности смотрел на телефон. В конце концов любопытство взяло верх, и я ответил.
— Алло?
— Алло, Лоренцо. Это я, Оливия.
Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, кто такая эта Оливия… Оливия, моя сводная сестра.
— Да. Привет…
— Как поживаешь?
— Спасибо, хорошо, а ты?
— Хорошо. Извини за беспокойство. Твой телефон мне дала тетя Роберта. Послушай, я хотела узнать у тебя кое-что… Твои родители дома?
Ловушка!
Надо быть осторожным. Может, мама что-то заподозрила и попросила Оливию узнать, где я на самом деле. Но Оливия и мама, насколько я знал, не разговаривали друг с другом.
— Не знаю… Я на лыжах катаюсь.
— А… — В ее голосе прозвучало разочарование. — Значит, развлекаешься.
— Да.
— Скажи-ка мне, Лоренцо, вот что. Обычно в это время твои мама и папа бывают дома?
Что за вопросы она задает?
— Папа в это время на работе. А мама иногда в спортзале или в галерее. По-разному.
Молчание.
— Поняла. А если их нет, то кто-нибудь есть в доме?
— Нихал.
— Кто такой этот Нихал?
— Прислуга.
— А… Ну хорошо. Послушай, будь другом…
— Слушаю.
— Не говори никому, что я звонила тебе.
— Ладно.
— Пообещай.