Я миновал комнату медсестер — они громко смеялись — и свернул направо. Навстречу мне двигался, шаркая ногами, живой покойник в голубой пижаме с синей оторочкой. Из глубокого выреза куртки выбивались седые завитки волос. Синевато-багровый шрам пересекал лицо от уха до самого рта. Женщина, сидевшая на каталке, смотрела на картину на стене, изображавшую бурное море. Из двери появилась маленькая девочка, и ее тотчас подхватила материнская рука.

Комната сто три.

Я подождал, пока сердце немного успокоится, и нажал на дверную ручку. Судно было почти полное. Вставная челюсть лежала в стакане на тумбочке. От стойки с капельницей к руке тянулась трубка. Бабушка Лаура спала в кровати с ограждением. Губы обмякли, рот распахнут. Она выглядела такой маленькой и истощенной, что я запросто мог бы поднять ее и унести. Я подошел ближе и посмотрел на нее, кусая от волнения губы.

Какая же она старенькая. Кучка костей, покрытых морщинистой, шелушащейся кожей. Из-под простыни выглядывала нога. Черная, синяя и сухая, как палка. Ступня совсем скрючена, и большой палец так загнут внутрь, словно в нем проволока. От бабушки пахло тальком и спиртом. Волосы, которые она обычно держала в сеточке, теперь были распущены и лежали на подушке длинные и белые, как у ведьмы.

Она выглядела мертвой. Однако на лице не было безмятежного выражения, свойственного покойникам. На нем застыло страдание от непреходящей боли.

Я подошел к изножью кровати и прикрыл ногу простыней. Бабушкина замшевая сумка лежала в шкафу. Я открыл ее и, взяв все флакончики и упаковки с лекарствами, рассовал по карманам флиски. Когда застегивал молнию, услышал за спиной шепот:

— Ло… рен… цо… Это ты?

Я тотчас обернулся:

— Да, бабушка. Это я.

— Лоренцо, ты пришел навестить меня? — Лицо ее исказила боль. Глаза полуприкрыты сморщенными веками.

— Да.

— Молодец. Сядь поближе…

Я опустился на металлическую табуретку рядом с кроватью.

— Бабушка, мне надо бы…

— Дай руку.

Я сжал ее руку. Она была горячая.

— Сколько времени?

Я посмотрел на настенные часы:

— Десять минут третьего.

— Ночи… — Она шевельнулась и слегка сжала мою руку. — Или?

— Дня, бабушка.

Мне надо было уходить. Оставаться дольше опасно. Если увидят медсестры, обязательно скажут родителям.

Бабушка молчала и глубоко дышала носом, словно спала. Потом повернулась, чтобы лечь поудобнее.

— У тебя что-то болит?

Она тронула живот.

— Вот тут… Ни на минуту не отпускает. Мне жаль, что ты видишь, как я страдаю. Как это паршиво — умирать так вот… — Она с трудом произносила слова, словно отыскивала их в пустой коробке.

— Нет, ты не умираешь, — проговорил я, глядя на судно с желтой мочой.

Она улыбнулась:

— Нет, еще не умираю. Это мое тело не хочет уходить. Не хочет понять, что настал конец.

Я думал сказать ей, что мне нужно бежать, но не посмел. Я посмотрел на одежду на стойке-вешалке: синяя юбка, белая блузка, темно-красная кофта.

Она больше никогда не наденет все это сама, подумал я. Ее оденут в эту одежду, чтобы положить в гроб.

Я посмотрел на люстру с матовым стеклом на медном стержне, свисавшую с потолка. Почему эта комната так безобразна? Человек должен умирать в очень красивой комнате. Я умру в своей.

— Бабушка, мне надо идти… — Мне хотелось обнять ее. Наверное, это будет последний раз. Я спросил: — Можно тебя обнять?

Бабушка открыла глаза и кивнула.

Я осторожно обнял ее, прижавшись лицом к подушке и ощутив острый запах лекарств, мыла от наволочки и резкий запах бабушкиной кожи.

— Мне нужно… Мне нужно идти заниматься. — Я поднялся.

Она взяла меня за руку и вздохнула:

— Расскажи мне что-нибудь… Лоренцо. Это отвлечет меня.

— А что, бабушка?

— Не знаю. Что хочешь. Какую-нибудь красивую историю.

— Прямо сейчас?

Оливия ждала меня.

— Если не можешь, не надо…

— А настоящую историю или выдуманную?

— Выдуманную. Перенеси меня куда-нибудь отсюда.

Одна такая история у меня и в самом деле была в запасе. Я придумал ее однажды утром в школе. Но все свои истории я держал при себе, потому что, когда начинал рассказывать, они сразу же увядали, словно срезанные полевые цветы, и уже больше не нравились мне.

Однако на этот раз все было по-другому.

Я поудобнее уселся на табуретке.

— Ну тогда вот такая история… Бабушка, помнишь того маленького желто-фиолетового робота, который чистит твой бассейн в Орвието? У него есть электронный мозг, с помощью которого он обследует дно бассейна и замечательно чистит его, не проходя дважды по одним и тем же местам. Помнишь, бабушка?

Я не понимал, спит она или нет.

— Это история про такого же мини-робота — чистильщика бассейнов. Его зовут К-19, как русскую подводную лодку. Так вот… Однажды в Америке собрались все генералы и президент Соединенных Штатов и стали решать, как убить Саддама Хусейна. Пробовали сделать это самыми разными способами, но не получалось. Его вилла в пустыне представляла собой крепость, где имелись ракеты «земля — воздух», они сразу же взлетали, как только американцы запускали свои, и уничтожали их в воздухе. Президент Америки был в отчаянии: если он не уничтожит Саддама, его уволят. Если за десять минут его генералы не найдут способ убить диктатора, он всех отправит на Аляску. И вдруг поднимается один генерал, коротышка, специалист по компьютерам, который обычно всегда молчит, потому что его не принимают всерьез, и говорит, что у него есть одна идея. Все качают головами, но президент велит ему продолжать. Коротышка начинает объяснять, что Саддам никогда ничего нигде не приобретает в магазинах, так как опасается заложенных в продукты бомб. Однажды он заказал ананасы, и в одном из них оказалась бомба, которая убила повара. И поэтому все, что необходимо, Саддам велит производить на вилле в подземельях. Телевизоры, видеомагнитофоны, холодильники, компьютеры — все. Есть только одна вещь, которую не удается изготовить там и которую приходится приобретать за пределами виллы. Это мини-роботы для чистки бассейнов. Бассейн у Саддама такой большой, что мини-робот теряется в нем, а ветер в пустыне дует постоянно и все время наносит в бассейн песок. А лучшие роботы для очистки таких огромных бассейнов, как у него, делают только в Америке.