Она подняла руки, словно сдаваясь:

— Хорошо, ухожу. А ты засранец.

— В самом деле.

— И с головой у тебя не в порядке.

— Совершенно верно.

— И воняешь к тому же.

Я понюхал у себя под мышкой.

— Какое это имеет значение? Я здесь один. Могу вонять сколько мне угодно. И потом, кто бы говорил… От тебя тоже несет…

Тут зазвонил телефон.

Это мама. Я притворился, будто не слышу, надеясь, что он замолчит. Но телефон продолжал звонить.

Оливия посмотрела на меня:

— Не хочешь отвечать?

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что не хочу.

Телефон продолжал звонить. Мама, должно быть, вне себя от злости. Я так и представил ее себе — сидит в своей комнате на кровати и злится. Я вскочил на комод и дотянулся до мобильника. Ответил:

— Мама.

— Лоренцо, все в порядке?

— Да.

— Я звонила тебе уже сто раз.

— Получила мою эсэмэску?

— Но скажи мне, разве можно себя так вести? Ты должен был позвонить мне перед тем, как отправиться в этот приют в горах.

— Знаю… Прости, дело в том, что мы уехали неожиданно. Я собирался позвонить тебе.

— Ты заставляешь меня беспокоиться. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Очень хорошо.

— Мне нужно поговорить с мамой Алессии.

— Сейчас она не может. Перезвони потом.

Она помолчала, потом вскипела:

— Вот что, Лоренцо, хватит. Или ты сейчас же передашь трубку маме Алессии, или я звоню родителям других ребят. — Голос ее звучал твердо, она с трудом сдерживалась, чтобы не кричать. — Мне надоела эта история. Что ты скрываешь от меня?

Ну вот и приехали. Дальше мне уже не потянуть. Я посмотрел на Оливию:

— Вот она… Подожди, пойду к ней… Спрошу, может ли поговорить.

Я положил телефон, спустился вниз, сел рядом с Оливией и зашептал ей на ухо:

— Пожалуйста, помоги мне… Прошу тебя. Притворись, будто ты мама Алессии. Моя мама думает, что я в Кортине катаюсь на лыжах. Моя одноклассница Алессия Ронкато пригласила меня туда на неделю. Сыграй маму Алессии. Скажи, что я здоров и тут все в порядке. Да, и еще очень важно — скажи, что я славный и симпатичный.

Губы моей сводной сестры искривились в злорадной улыбке.

— Не знаю даже…

— Прошу тебя.

— Меня убьют.

Я сжал ее руку.

— Если узнают, что не поехал кататься на лыжах, я пропал. Меня отправят к психиатру.

Она высвободила руку.

— Да ни за что в жизни. Ни за что не стану вытаскивать из говна маленького эгоистичного засранца, который гонит меня из своего вонючего подвала.

Вот дрянь, опять провела меня.

— Хорошо. Если поговоришь, можешь остаться.

Она подняла сапоги с пола.

— А кому тут охота остаться.

— Клянусь, я сделаю все, что попросишь.

— На колени. — Она указала на пол.

— На колени?

— На колени.

Я повиновался.

— Повтори. Клянусь родителями, что буду рабом Оливии Куни…

— Ну давай же — она ведь ждет у телефона… — захныкал я, весь дрожа от волнения.

Оливия, однако, оставалась совершенно невозмутимой.

— Повтори.

Она просто убивала меня.

— Клянусь родителями, что буду рабом Оливии Куни…

— До конца дней моих…

— До конца дней моих?! Ты с ума сошла? — Я посмотрел на потолок и выдохнул: — До конца дней моих.

— И всегда буду с ней ласков и приветлив.

— И всегда буду с ней ласков и приветлив. А теперь иди, прошу тебя…

Она поднялась с болезненной гримасой на лице.

— Твоя мать знакома с этой синьорой?

— Нет.

— Как зовут ее дочь?

— Алессия. Алессия Ронкато.

Она двигалась как старуха, страдающая артритом, с трудом поднялась к окну Ей, видимо, и в самом деле было плохо. Но когда заговорила, голос ее прозвучал звонко и бодро:

— Алло, синьора Куни! Здравствуйте. Как поживаете?

От волнения я принялся грызть ногти.

Казалось, она просто счастлива, что разговаривает с моей мамой.

— Конечно… Конечно… Несомненно. Лоренцо говорил мне. Извините, что я сама не позвонила вам, но я не виновата, тут в горах, знаете, как обычно, столько дел… Что вы… Что вы… Спасибо, замечательный мальчик, такой воспитанный… Конечно, будем на «ты»… В общем, все в порядке. Снег? Есть ли снег? — Она посмотрела на меня, не зная, что ответить.