Тем не менее постепенно этот коренастый, весь в делах человек становится популярным среди палестинских трудящихся. Если он не в командировке за границей, то большую часть дня он проводит с ними, что поднимает его личный авторитет. Он по-прежнему носит некое подобие униформы, иногда надевая черную или белую русскую рубаху или светлый летний костюм, купленный во время одной из многочисленных поездок за границу… Однажды он бреет голову, чтобы скрыть намечающуюся лысину, которая становится все заметнее. К концу двадцатых годов обширную лысину украшает только редкий седой пушок на висках. Так завершилось внешнее формирование легендарного облика. Записные книжки, где он фиксирует все, чем занимался в течение дня, становятся его непременными спутниками. Их у него две: в одну он вносит то, что кажется ему важным, или замечания о прошедшем или будущем собрании; другая — дневник для записи размышлений и новых идей. Неполное описание событий одного дня может занимать несколько страниц. С самого начала большая часть его записей посвящена товарищам или различным публикациям. Много лет спустя Игаль Алон не сможет скрыть удивления, видя, как Старик, склонившись над дневником, вписывает в него все, что только что услышал от посетителя: «Бен-Гурион, сколько же вы пишете! Неужели вы все это прочтете?». В ответ прозвучало резкое: «Другие прочтут».

Сотни страниц его записных книжек занимают копии документов, писем, статистических и других данных, почерпнутых из разных источников, графики иммиграции или репатриации населения. Только самые главные, на его взгляд, семейные события заслуживают записи. Так, случайно между двумя колонками цифр можно встретить что-то личное или упоминание о болезни детей с точным указанием температуры, или необычное высказывание юного гения. Обычные пустяки воспринимаются так же серьезно, как и потрясающие мир события. В дневнике есть и страницы, не предназначенные для публикации, где он описывает свои чувства и эмоции. Иногда он пишет лирические стихи о природе, изливая в них всю свою чувственность, или записывает выдержки из книг, которые произвели на него впечатление. Эти страницы он не показывает никому.

В этот период четко прорисовываются два противоположных качества его личности: с одной стороны, это душевный человек, ценящий дружбу, с другой — резкий, способный на грубые, обидные слова. Он может растрогаться до слез надгробной речью в память Герцля и выступить с резкой критикой своих противников.

Когда «буржуа» нападают на членов «Гистадрут», Бен-Гурион, не колеблясь, называет их «паразитами свободного предпринимательства», «импотентами» или «евнухами свободы». Он не щадит и друзей. Решительный, несгибаемый, авторитарный, он навязывает свою волю товарищам по «Гистадрут». Ценя их лояльность и доверие, никогда не поддержит никакой инициативы.

Несмотря на многочисленные трудности, острую нехватку средств и возникающие в партии конфликты между ее членами, «Гистадрут» постепенно набирает силу: в 1925 году Бен-Гурион называет ее «подобием государства трудящихся». Это «государство трудящихся» успешно создает сеть магазинов «Гамашбир», строительную компанию «Золел Боне», Банк трудящихся и «Корпорацию трудящихся». В июне 1925 года выходит первый номер ежедневной газеты «Довор». В 1926 году основаны спортивное общество «Гапоэль», затем сеть распределителей сельскохозяйственной продукции «Тноува» и страховая компания «Гасне». Со временем «Гистадрут» проникает во все сферы экономической деятельности.

Загруженный работой в «Гистадрут» Бен-Гурион не уделяет достаточно внимания ни жене, ни детям, ни своей семье, оставшейся в Плоньске. Письма к отцу стали нерегулярны и редки. За исключением овдовевшей сестры Ципоры и ее детей, он наотрез отказывается помочь остальным эмигрировать в Палестину.

Виктор Грин сообщает сыну о своем решении эмигрировать в Палестину, куда приезжает в июле 1925 года. Он устраивается в Хайфе и долгие годы проработает там бухгалтером. Бен-Гурион справедливо замечает: «Я неспособен выполнить свой долг по отношению к жене и детям». В то время его семейная жизнь представляет собой странную смесь внимания и почтительности в редкие минуты пребывания дома и долгого отсутствия по делам «Гистадрут».

Почти половину времени он проводит за пределами Палестины, воспринимая каждую поездку как приключение. Как правило, он путешествует один, всегда просит товарищей забронировать для него в гостинице «недорогой, но просторный номер, чтобы я мог ходить по нему взад и вперед, как я это делаю у себя в кабинете». Все вечера в полном одиночестве он проводит за размышлениями, пишет. Большинство поездок посвящены консолидации сил, оказывающих поддержку движению палестинских трудящихся — евреев и неевреев. Он участвует в каждом конгрессе социалистов, налаживает контакты со всеми сионистско-социалистическими организациями, симпатизирующими палестинскому рабочему движению. С завидной настойчивостью он ездит с конгресса на конгресс, встречается с «центральными комитетами» и «рабочими группами», выступает с интервью в провинциальных еврейских газетах, старается помочь в решении проблем, возникших в той или иной забытой партийной секции, яростно спорит с соперниками, председательствует на ассамблеях, пишет сотни писем безликим политикам и терпит бесчисленные горькие разочарования. Медленно, шаг за шагом он движется вперед, лагерь его политических сторонников крепнет, несмотря на возражения, споры, конфликты и кризисы.

Даже в самые тяжелые годы экономического кризиса, когда всю страну охватила безработица, палестинские трудящиеся сохранили непоколебимую веру в свое руководство: к концу десятилетия «Гистадрут» занимает настолько прочное положение, что ее авторитет становится неоспоримым. Письма и выступления Бен-Гуриона полны уверенности и решительности, но прежде чем приступить к осуществлению последнего этапа плана — созданию всемирной организации, способной стать противовесом Конгрессу сионистов — ему необходимо слить воедино две палестинские социалистические партии.