Выступая на конгрессе 1933 года, Бен-Гурион подчеркнул необходимость срочного ускорения процесса иммиграции в Палестину. Он обеспокоен судьбой еврейского сообщества в Европе и со свойственной ему настойчивостью призывает британские власти к принятию соответствующих мер. Сэр Артур Уокоп, любезный джентльмен с изысканными манерами, не был готов к отражению мощной атаки нового сионистского лидера. Только человек без сердца или отпетый враг сионизма (а Уокоп не был ни тем, ни другим) мог устоять перед агрессивным поведением Бен-Гуриона. Вопрос был решен наполовину, и когда это стало возможным, сезонная эмиграционная квота была превышена. Поскольку британские власти установили квоту в соответствии с «экономической возможностью абсорбции» страны, Бен-Гурион превратился в настоящего эксперта и не замедлил узнать, сколько рабочих можно было бы трудоустроить на апельсиновых плантациях или на заводе, сколько поселенцев готов принять каждый киббуц. Он вникал в каждую мелочь и бился насмерть за каждый сертификат.

С той же скрупулезностью он изучает детали сионистской дипломатии в Лондоне. Нисколько не смущаясь, он игнорирует Соколова, председателя организации, и точно знает, что никто не может сравниться с Вейцманом, об уходе которого с политической сцены он глубоко сожалеет. Безжалостно критикуя его за мягкость и вечные колебания, он убежден в жизненной необходимости сохранения тесных связей с Великобританией, заставляя правительство последней ускорить создание «Национального очага» силой взятых на себя полномочий. Намеченная им политическая линия во многом совпадает с политикой Вейцмана.

Как и Вейцман, который, уязвленный непереизбранием на пост председателя, даже не появился на конгрессе 1933 года, Бен-Гурион приезжает в итальянский город Мерано с намерением встретиться с ним и наметить основы сотрудничества на ближайшие два года. Он высылает ему детальные отчеты, обращаясь к Вейцману почтительно, как ученик к учителю. Всякий раз, приезжая в Лондон для обсуждения вопросов иммиграции и размещения новых поселений, он помнит, что ключом к взаимопониманию с англичанами является именно Вейцман.

Социалистическое движение опасается, что одержанная им победа над ревизионистами не является окончательной. В Палестине нарастающее напряжение между двумя фракциями выливается во вспышку насилия. Из ложных принципов члены «Бетара» постоянно берут на себя роль штрейкбрехеров и рвут красные знамена движения юных пионеров. Весной 1933 — в начале 1934 года группы трудящихся дают отпор нападавшим, поколотив членов «Бетара» во время митингов и демонстраций. Руководители Рабочей партии не могут выработать единого метода противостояния агрессии «Бетара» и некоторые из них по идейным или тактическим соображениям отказываются быть втянутыми в порочный круг насилия, который только дискредитирует социалистическое движение.

Веря в правоту и мощь своего движения, Бен-Гурион проявляет решительность и выступает в защиту чрезвычайных мер:

В отличие от своих товарищей из руководства Рабочей партии, он не думает, что ревизионисты способны поставить под угрозу гегемонию социалистического движения. Он настаивает на их исключении из сионистского движения, поскольку уверен, что критическое положение еврейского населения в Европе требует максимального единства. Однако продолжение политического противостояния между социалистами и ревизионистами в Палестине и во всей диаспоре могло бы серьезно скомпрометировать усилия сионистов, а раскол в движении вызвал бы непредсказуемые последствия. Рассмотрев проблему со всех точек зрения, Бен-Гурион решает попытаться договориться с ревизионистами.

Искомый случай предоставляется 8 октября 1934 года. Бен-Гурион только что приехал в Лондон, и Пинхас Рутенберг, близкий друг Жаботинского, предлагает ему встретиться с лидером ревизионистов в гостиничном номере. Вначале оба проявляют сдержанность, с подозрением вслушиваясь в речь собеседника, затем напряжение спадает и холодок недоверия исчезает. Жаботинский задает своему визави множество «смелых вопросов», прося ответить на них «смело, по-бенгурионовски». Бен-Гурион выражает готовность обсудить «отношение профсоюзов к долгосрочным задачам». К своему большому удивлению он обнаруживает, что Жаботинский согласен с многими из его идей по поводу политического строя в Палестине и взаимоотношений с Великобританией. Атмосфера становится теплее, поскольку противники понимают, что способны не только спокойно обсуждать имеющиеся противоречия, но и прийти к согласию по некоторым вопросам. Об этой встрече Бен-Гурион пишет в своем дневнике:

Этот обмен мнениями обозначил начало серии захватывающих бесед. Целый месяц Бен-Гурион и Жаботинский встречались почти ежедневно — то в гостиничном номере Бен-Гуриона, то у Жаботинского, то еще где-нибудь. Реже всего встречи проходили у Рутенберга. Все беседы держались в строжайшей тайне, Бен-Гурион не рассказывал о них даже своим товарищам в Палестине. В атмосфере абсолютного подполья завязались доверительные отношения двух мужчин. Проникаясь все большей симпатией друг к другу, оба искренне стремились к согласию. 25 октября Жаботинский сказал, что «вступил бы в Рабочую партию Палестины, если бы она изменила название на Рабочую партию строителей Палестины, поскольку поддерживает не идеологические или классовые тенденции, а общую организацию». Тем не менее прийти к согласию было нелегко — ведь по многим позициям их точки зрения не просто расходились, но противоречили друг другу. Нервная система обоих была на пределе. Оба были обидчивы, оба возглавляли соперничающие политические движения и должны были преодолеть себя для того, чтобы стереть разделяющую их пропасть.