Шрифт:
Солнце уже исчезло за вершинами величавых кипарисов, когда запряжённая парой повозка весело покатилась сквозь вечернюю прохладу афинских улиц. Скоро хозяйка с невольницей уже поднимались по широкой, выложенной мрамором лестнице в небольшой сад, в котором цвели одни только розы. Цветы женской сущности, Афродиты и любви.
Входная дверь оказалась незапертой. Миновав проход, озарённый висевшим на бронзовой цепи лампионом, Анагора с Корнецкой оказались в ароматном сумраке передней комнаты. Здесь их слуха достигли сладострастные женские стоны, отчетливо доносившиеся из спальни. «Ого. Кто-то даром времени не теряет…» – подумалось Жене. Сексуальная ориентация у неё была – нечем похвастаться – сама что ни есть обычная, а значит, при мысли о лесбийской любви вроде полагалось испытывать ужас и отвращение. Странно, ни того ни другого почему-то не возникало.
Госпожа тронула её за руку и улыбнулась:
– Сейчас Леэна отдаст пыл сердца своего, и мы зайдем.
Действительно, скоро раздался крик страсти, а когда стоны затихли, Анагора за руку ввела Женю в небольшую спальную комнату, напоённую ароматами будоражащих благовоний.
И вот тут, кажется, ужас и отвращение довелось испытать самой Анагоре!
По крайней мере, она замерла и ошеломлённо уставилась в сторону ложа. Потупившаяся было Женя немедленно вгляделась туда же: караул, что ТАКОГО увидела там её весьма раскрепощённая госпожа? Окровавленный труп? Волосатого похотливого шимпанзе?
Оказалось – ничего особенного, по крайней мере по Жениным меркам. Освещённые тусклым светом однопламенного лампиона, там всего-то возлежали, обнявшись, меднотелая светловолосая женщина и широкоплечий обладатель густой, чёрной как смоль бороды.
– Ты, ты… с мужчиной! – Рука Анагоры враз похолодела, поэтесса вздрогнула и пошатнулась, да так, что Корнецкой захотелось её подхватить. Леэна же, ничуть не смущаясь, мягко соскользнула на пол и приблизилась к вошедшим, неся с собой запах здорового тела, мускуса и утолённой страсти.
– Не всегда трибада пребывает во власти Антэроса, временами ложится она на алтарь Афродиты! – Афинянка повела скульптурным плечом. – Вспомни, Анагора, мою наставницу, великую Сафо, из-за любви к мужчине кинувшуюся в море с Левадийской скалы!
Видимо, в переводе на русский это было вроде призыва «не быть святее Папы Римского».
А Леэна качнула плавно крепкими бёдрами и продекламировала:
– Насколько было бы лучше, если бы наши сердца были вместеИ передо мной не разверзались бы мрачные бездны!Ты так гордился этим сердцем, Фаон, ты говорил,Что природой оно создано для любви…– Дивные слова, Анедомаста-дерзкогрудая! – Поднявшийся с ложа бородатый муж пылко глянул на Леэну, а та указала на него правильно очерченным подбородком:
– Это Леонтиск, философ-орфик. В душе его, где прежде безраздельно царила мудрость Персефоны, недавно поселились Афродита с проказником Эротом. И, дабы обрести былую ясность мыслей, незатуманенных страстями, он по закону аналогий врачует подобное подобным. То есть ныне ведет себя как истинный теликрат: заманивает женщин в сети и разбивает их наивные сердца…
– О, Мелибоя, услада жизни моей! – полушутя отозвался философ. – Теперь я буду верен только тебе!
– Скажи мне скорее, кто эта Тельгорион-очаровательница, что стоит рядом с тобой, Анагора? – спросила Леэна. – Глаза её подобны глубинам Эгейского моря, на губах поцелуев желанье живёт, а шея подобна мраморной колонне!
– Это мой дар тебе, Панторпа – дающая наслаждение… – Прекрасные глаза Анагоры внезапно увлажнились слезами. – Быть может, ты найдёшь в ней то, чего я не смогла отдать тебе, желанная…
И, не в силах сдержать рыданий, она стремительно бросилась к выходу. Было слышно, как через минуту помчалась прочь её повозка.
– Ах, моя бедная, чувствительная Анагора…
Впрочем, Леэна уже вновь улыбалась. Узнав, что подарок зовут Евгенией, она заставила Корнецкую выпить неразведённого ярко-розового сирийского вина, потом принялась бережно раздевать её, словно разворачивая закутанную в шелка хрупкую драгоценность. Когда на Жене остались только сандалии, Леэна повернулась к Леонтиску:
– Проверим, философ, меру твёрдости слов твоих и нерушимость любви!
Она вышла и, вскоре вернувшись с двухпламенным лампионом, ярко осветила почти не тронутое загаром тело своей новой рабыни.
– Взгляни, Леонтиск, сколь пленительна грудь, по цвету подобная пене морской, ты на бёдра взгляни – они бархатисты и формой своею чудесны, а лоно, стыдливо укрывшись меж ними, готово, как ножны, принять твой, о муж, в небо вздыбленный меч…
На секунду замолчав, она вдруг подтолкнула Корнецкую к философу: