Я кивнул. Я знал, о чем он говорит. Мне не пришлось вспоминать о том, что со мной приключилось, или даже мысленно возвращаться к взрастившей меня грубой колыбели Руси. Он был прав.

– Ты захочешь разделить эту кровь со многими, – сказал он. – Знай же, что это невозможно. Знай, что с каждым из них придет ужасная ответственность и ужасная опасность. Дети восстают против своих родителей, и с каждым своим вампиром ты породишь ребенка, который будет вечно испытывать к тебе любовь или ненависть. Да, ненависть.

– Дальше можешь не объяснять, – прошептал я. – Я знаю. Я понимаю.

Мы вместе вернулись домой, в ярко освещенные комнаты палаццо.

Тогда я понял, чего он от меня хочет: чтобы я общался со своими старыми друзьями, с мальчиками, чтобы я был добр с ними, особенно с Рикардо, который, как я вскоре осознал, винил себя в смерти беззащитных малышей, павших от руки англичанина в тот роковой день.

– Притворяйся и с каждым разом набирайся сил, – прошептал он мне на ухо. – Точнее, сближайся с ними с любовью и люби, не позволяя себе роскошь быть до конца честным. Ибо любовь преодолевает любую пропасть.

За последующие месяцы я научился столь многому, что здесь бесполезно об этом рассказывать. Я с энтузиазмом занимался и даже потратил время на изучение системы управления городом, которая, по моему мнению, была в основном не менее утомительной, чем любая другая форма правления, а также ненасытно читал великих христианских мыслителей, вплоть до Абеляра, Дунса Скота и прочих ученых, которых высоко ценил Мариус.

К тому же Мариус нашел для меня целую кипу русской литературы, так что впервые я смог изучить письменные источники, рассказывающие о том, что в прошлом я знал только по песням отца и его братьев. Сперва мне казалось, что для серьезного изучения это будет слишком болезненный процесс, но Мариус безапелляционно настоял на своем, и не зря. Неотъемлемая ценность предмета изучения вскоре поглотила мои болезненные воспоминания, и в результате я обрел более глубокие знания и понимание.

Все эти документы были составлены на церковно-славянском, на языке письменности моего детства, и скоро я приспособился читать на нем с необычайной легкостью. Меня приводило в восторг «Слово о полку Игореве», но мне нравились и переведенные с греческого произведения святого Иоанна Златоуста. Я получал удовольствие от невероятных повестей о царе Соломоне и о сошествии Богородицы в ад, которые не вошли в канонизированный Новый Завет, однако бередили русскую душу. Также я прочел нашу великую летопись «Повесть временных лет». Еще я читал «Моление на погибель Руси» и «Повесть о разорении Рязани».

Чтение рассказов о родной стране помогло мне соотнести их с прочими изученными мною науками. Оно словно извлекало события из царства моих собственных грез.

Постепенно я понял всю мудрость этого задания. Я стал отчитываться перед Мариусом с большим энтузиазмом. Я стал просить достать мне новые рукописи на церковнославянском и вскоре получил «Повесть о благочестивом князе Довмонте и его доблести» и «Героические подвиги Меркурия Смоленского». В результате произведения на церковнославянском начали приносить мне неподдельное удовольствие, и после официальных занятий я часами сидел над ними, чтобы обдумать старые легенды и даже сочинять на их основе собственные скорбные песни.

Их я иногда пел другим ученикам на сон грядущий. Они считали, что я пою на очень экзотическом языке, и подчас сама музыка и мои грустные модуляции вызывали на их глазах слезы.

Тем временем мы с Рикардо опять стали близкими друзьями. Он никогда не спрашивал, почему с некоторых пор я, подобно Мастеру, превратился в создание ночи. Я никогда не проникал в глубины его сознания. Конечно, я бы это сделал ради моей и Мариуса безопасности, но я использовал свой вампирский разум, чтобы истолковывать его поведение по-другому, и неизменно обнаруживал в нем преданность, верность и отсутствие сомнений.

Как-то я спросил Мариуса, что о нас думает Рикардо.

– Рикардо передо мной в слишком большом долгу, чтобы усомниться хоть в одном моем действии, – ответил Мариус, впрочем без высокомерия и без гордости.

– Тогда он намного лучше воспитан, чем я, правда? Потому что я точно так же перед тобой в долгу, но ставлю под сомнение каждое твое слово.

– Да, ты сообразительный, острый на язык чертенок, это правда, – согласился Мариус со слабой улыбкой. – Рикардо проиграл в карты его пьяный отец и отдал мальчика на милость звероподобного купца, который заставлял его работать день и ночь. Рикардо ненавидел своего отца, ты – никогда. Рикардо было восемь лет, когда я выкупил его за золотое ожерелье. Он видел самых плохих людей – тех, в ком дети не вызывают естественной жалости. Ты видел, что делают люди с детской плотью ради удовольствий. Это еще не самое худшее. Рикардо не представлял себе, что хрупкое маленькое существо может вызвать в людях сострадание, и ни во что не верил, пока я не позволил ему почувствовать себя в безопасности, не насытил его знаниями и не объяснил ему в самых недвусмысленных выражениях, что он стал моим сыном и наследником.

Но если ответить на твой вопрос по существу... Рикардо считает, что я маг и что я решил поделиться своими чарами с тобой. Он знает, что ты стоял на пороге смерти, когда я даровал тебе свои секреты, и что я не дразню его и всех остальных этой честью, но скорее рассматриваю ее как вынужденную и необходимую меру. Он не стремится к нашим знаниям. И будет защищать нас ценой собственной жизни.

Я с этим согласился. В отличие от большого желания довериться Бьянке я не чувствовал ничего подобного по отношению к Рикардо.