– Я испытываю потребность оберегать его, – сказал я Мастеру. – Очень надеюсь, что ему никогда не придется защищать меня.

– Так же как и я, – ответил Мариус. – Это касается всех мальчиков. Бог оказал твоему англичанину великую услугу, лишив его жизни до моего возвращения домой, когда я обнаружил, что он убил моих малышей. Достаточно уже, что он тебя искалечил. Но еще более отвратительно, что на моем пороге он принес двоих детей в жертву своей гордыне и горечи. Ты занимался с ним любовью, ты мог защититься. Но на его пути оказались невинные.

Я кивнул.

– Что стало с его останками? – спросил я.

– Все очень просто, – пожал он плечами. – Зачем тебе знать? Я тоже бываю суеверным. Я рассеял их по ветру. Если правду говорят старые легенды, то его дух будет изнывать в надежде восстановить тело и будет вечно гоняться за ветром.

– Мастер, а что станет с нашими душами, если уничтожить наши тела?

– Одному Богу известно, Амадео. Я отчаялся выяснить. Я прожил слишком долго, чтобы думать о самоуничтожении. Возможно, меня постигнет та же участь, что и весь физический мир. Вполне вероятно, что мы возникли из ниоткуда и уйдем в никуда. Но давай лучше тешить себя иллюзиями о бессмертии, как смертные тешат себя своими иллюзиями.

Уже хорошо.

Мастер дважды отлучался из палаццо, чтобы совершить свои таинственные путешествия, причину которых он, как и прежде, отказывался мне объяснять.

Я ненавидел эти отлучки, но понимал, что мне предоставляется случай проверить свои новые силы. Я должен был мягко и ненавязчиво управлять домом, мне приходилось самостоятельно охотиться, а потом, по возвращении Мариуса, давать ему отчет в том, чем я занимался в свободное время.

После второго путешествия он вернулся домой утомленный и непривычно грустный. Он сказал, как уже говорил однажды, что Те, Кого Следует Оберегать, пребывают в мире.

– Я ненавижу этих тварей! – сказал я.

– Нет, никогда не смей говорить так в моем присутствии, Амадео! – взорвался он.

Мастер так разозлился, что на мгновение потерял самообладание, – таким я еще никогда его не видел. Не уверен, что за время нашей совместной жизни я вообще видел, чтобы он по-настоящему сердился.

Он подошел ко мне, и я отпрянул, не на шутку испугавшись. Мариус ударил меня наотмашь по лицу, однако, к счастью, он уже пришел в себя, и удар получился обычным, до сотрясения мозга.

Я принял его и бросил на Мастера злобный, обжигающий взгляд.

– Ты ведешь себя как ребенок, – сказал я, – как ребенок, изображающий господина, а мне приходится обуздывать свои чувства и мириться с этим.

Конечно, для этой речи мне понадобилась вся моя сдержанность, особенно с таким головокружением, и на моем лице отразилось такое упрямое презрение, что он внезапно расхохотался. Я тоже засмеялся.

– Нет, правда, Мариус, – сказал я, чувствуя себя безмерно дерзким, – кто они, эти существа, о которых ты говоришь? – Здравый смысл заставил меня вести себя вежливо и почтительно. В конце концов, мне действительно было интересно. – Ты возвращаешься домой несчастным. Ты же не станешь это отрицать. Так кто они такие и чего ради их оберегать?

– Амадео, хватит вопросов. Иногда, перед самым рассветом, когда мои страхи обостряются больше всего, я воображаю, что у нас есть враги среди тех, кто пьет кровь, и что они уже близко.

– Другие? Такие же сильные, как ты?

– Нет, те, кто появился в последние годы, не могут сравняться со мной по силе, поэтому-то их здесь и нет.

Я затаил дыхание. Он уже раньше намекал, что никого не допускает на нашу территорию, но в подробности не вдавался, а теперь он был расстроен, смягчился и хотел поговорить.

– Но я воображаю, – продолжал Мариус, – что существуют и другие, что они придут нарушить наш покой. У них нет веской причины. Так всегда бывает. Им захочется поохотиться в Венеции, или же они попытаются уничтожить нас просто развлечения ради. Я представляю себе... Короче говоря, дитя мое, – а ты мое дитя, умник! – я рассказываю тебе о древних тайнах не больше, чем тебе следует знать. Таким образом, никто не сможет выкопать из твоего еще пока несовершенного разума его глубочайшие тайны – ни с твоего согласия, ни без твоего ведома, ни против твоей воли.

– Если у нас есть история, которую стоит узнать, ты должен мне рассказать. Что за древние тайны? Ты засыпаешь меня книгами по истории человечества. Ты заставил меня изучать греческий и даже эту несчастную египетскую письменность, которую никто на свете не знает. Ты без конца меня допрашиваешь о судьбе Древнего Рима или Афин, о битвах каждого крестового похода, отправлявшегося с наших берегов в Святую землю. А как же мы?

– Мы всегда были здесь, – ответил он, – я же говорил. Древние, как само человечество. Мы всегда были здесь, нас всегда было мало, мы всегда воюем, нам всегда лучше всего быть одним, нам нужна любовь в лучшем случае одного-двух существ. Вот наша история, коротко и ясно. Я жду, что ты напишешь ее мне на каждом из пяти известных тебе языков.