– Неужели им не известно, что скорее я встречу смерть, чем и впредь стану потреблять кровь демонов? Разве вендетта не требует от меня, чтобы я испил ее, а затем уничтожил своих врагов, когда наберусь таких же сил, как они?

Мои ангелы подошли ко мне ближе.

– Ох, где же вы были, когда я чуть не умер? – объявил я с вызовом.

– Не упрекай их. Ведь ты никогда в действительности в них не верил. – То был голос Рамиэля. – Ты любил нас, когда видел наши воплощения, и, когда тебя переполняла кровь демонов, ты видел то, что был способен любить. Теперь опасность снова угрожает тебе. Можешь ли ты убить то, что любишь?

– Я уничтожу их всех, – сказал я. – Так или иначе, я могу поклясться душой на собственном мече.

Я взглянул на своих бледных, непреклонных и беспристрастных хранителей, а затем на других – столь ярко сверкающих на фоне теней, в которые погружена была эта громадная библиотека, на фоне темных полок, переполненных книжными богатствами.

– Я уничтожу их всех, – поклялся я, прикрыв глаза. Я вообразил ее, лежащую в полной беспомощности при свете дня, и увидел самого себя, склонившегося над ней и целующего ее бледный хладный лоб. Рыдания мои приглушились, а тело сотрясалось. Я снова и снова кивал головой в подтверждение того, что сделаю это, да, я так и сделаю, обязательно сделаю.

– На рассвете, – сказал Мастема, – монахи выложат перед тобой приготовленную свежую одежду – костюм из красного бархата, а твое оружие будет заново отшлифовано, сапоги вычищены. К тому времени все будет готово. Не пытайся есть. Еще слишком рано, в тебе все еще вспенивается, бунтует дьявольская кровь. Подготовься как следует, и мы доставим тебя на север, чтобы при свете дня ты смог исполнить задуманное.

В монастырях пробуждаются рано, если вообще спят когда-либо.

Глаза мои открылись внезапно, и только тогда, увидев, как дневной свет засиял на фреске, словно кто-то сдернул с нее завесу темноты, только тогда я осознал, насколько глубоко погрузился в сон.

В мою келью вошли монахи. Они принесли с собой красный бархатный костюм – всю одежду, которую описал Мастема, – и разложили его передо мной. С костюмом я должен был надеть тонкие красные шерстяные чулки и рубашку из золотистого шелка, а поверх всего – еще одну блузу из белого шелка, а затем еще новый толстый пояс к костюму. Мое оружие было отшлифовано, как мне и говорили: тяжелый, украшенный драгоценностями меч сверкал, будто этим занятием, сидя у камина, забавлялся в течение целого мирного вечера мой отец. Мои ножи были также остро заточены.

Я вылез из постели и упал на колени для молитвы. Я осенил себя крестным знамением.

– Господь, дай мне силы отправить в руки твои тех, кто кормится смертью.

Эти слова я произнес шепотом на латыни.

Один из монахов дотронулся до моего плеча и улыбнулся. Неужели обет великого молчания еще не закончился? Я не имел никакого представления по этому поводу. Он указал на стол, где для меня расставили пищу – хлеб и молоко. Молоко сверху покрылось пенкой.

Я кивнул и улыбнулся монаху, а затем он вместе с сотоварищем поклонился и вышел.

Я все оглядывался и оглядывался вокруг.

– Все вы здесь, я знаю, – сказал я, но не стал тратить время, дожидаясь ответа. Если они не пришли, я сам восстановлю свой разум, но это могло случиться с такой же вероятностью, с какой можно было бы утверждать, что мой отец остался в живых.

На столе по соседству с пищей, прижатые канделябром, лежали несколько документов, недавно составленных и украшенных витиеватой подписью.

Я принялся спешно читать их.

То были расписки в получении всех моих денег и драгоценностей – тех, которые я привез в седельных вьюках. На всех документах стояла печать Медичи.

Там оказался также кошель с деньгами, который я должен был привязать к поясу. Там же были все мои кольца, отмытые и столь тщательно отполированные, что рубиновые кабошоны сверкали словно бриллианты, а изумруды являли свою безукоризненную глубину. Золото сияло так ярко, как не сияло на протяжении нескольких месяцев, и все по причине моей собственной нерадивости.

Я поспешно расчесал волосы, раздражавшие меня своей густотой и длиной, но не хватало времени попросить цирюльника, чтобы он подстриг их, укоротив до плеч. По крайней мере, достаточно долгое время они будут падать на плечи, и мне придется откидывать их со лба. Но какая это роскошь – ощущать чистоту волос!

Я быстро оделся. Сапоги теперь оказались немного тесноваты, так как их пришлось высушивать над огнем после вчерашнего проливного дождя. Но сидели на ногах хорошо, натянутые поверх тонких чулок. Я тщательно застегнул все пряжки и разместил на боку свой меч.

Красная бархатная туника была украшена по швам золотым и серебряным шитьем, а спереди – роскошной вышивкой: серебряными лилиями, самым древним символом Флоренции. Застегнув пояс, я увидел, что туника не доходит до середины бедра. Чтобы не скрывать мои великолепные ноги!