— Бывший майор Ломоносов и бывший поручик Пензенского полка Лисовский, официально мертвые! — представились подъехавшие.

— И много вас?

— Несколько человек. Мы идем к Байкалу с обозом.

— А ежели б я вас взял и выдал? — прищурился разжалованный полковник.

— Не прожили б минуты! — ответил Петр.

— О, вот это я понимаю! — сразу ухмыльнулся Башмаков.

— С такими людьми и ушел бы. Да только, вот, как скрыться так, чтоб не искали? А у нас искать ведь умеют!

— Вот вам одежда. — Ломоносов тут же достал из чресседельной сумки и бросил бывшему полковнику крестьянские штаны и кафтан, которые тот ловко поймал. — А ваше платье бросьте в реку, чтобы застряло в прибрежных ракитах. Решат, что вы утонули. Полиции в городе сейчас почти нет, искать будет некому. Время уйдет. Про вас начальнику обоза скажем, что вы дядя мой, Мирон. Притворитесь больным.

— Ну, племянник, я вижу, ты хитер! — заметил ссыльный. Он быстро переоделся, кинул старую одежду в омут. После этого он вскочил на круп коня позади Лисовского, и все трое исчезли в тайге.

Потом Ломоносов опередил товарищей и, догнав обоз, послал назад Андреева, с лошадью в поводу. Затем, услав под каким-то предлогом казаков в голову каравана, он сделал знак, что можно нагонять. Башмаков подъехал меж двух своих новых товарищей, весь скрюченный, точно тяжело больной. Ломоносов поместил его на шедшую замыкающей телегу с ранеными Лихаревым и Чижовым. На телеге было много сена, и беглеца хорошенько закамуфлировали. Похоже, что никто чужой его не увидел.

Вечером, на стоянке, Петр подошел к Асташеву и сказал ему озабоченно:

— Я тут захватил с нами двоюродного дядю, он в Иркутск едет. Он болен, дохтуру показать надобно в Иркутске.

— А паспорт есть у него?

— Паспорта нет. А разве нужен? Он ненадолго едет.

— Ну…

— Вот я тоже думаю, что и так доедет, — довольно нагло сказал Ломоносов.

Кто будет искать беглого ссыльного в тайге Ангарского кряжа? Тем более что все указывало на то, что он утонул в бурливой Уде. Так и отписали в Санкт-Петербург…

Когда получено было это известие Бенкендорфом, он пришел в бешенство.

— Кто поверит, кроме этих идиотов, что человек, пропивший полковую казну и не застрелившийся от бесчестья, может сам утопиться!

— Но они пишут, что он утонул, а не утопился! — заметил Магнус фон Фок, находившийся тут же.

— Да он плавает как рыба! — взорвался Бенкендорф. — Они при мне с атаманом Платовым сначала напились до состояния риз, а потом на спор переплывали Дунай с трубками в зубах! — Александр Христофорович, впрочем, в данном случае выдавал историю, услышанную где-то, за самим им увиденное.

К концу октября обоз пришел к Байкалу, в Иркутск. Двухстотлетний город располагался на правобережье, в излучине быстрой свинцовой Ангары. В центре его, на высоком берегу над рекой, на месте старого казачьего острога, высились столетние беленые соборы. Неподалеку поднимался выстроенный в начале века в классическом стиле «белый дом», служивший резиденцией генерал-губернатору. Новые каменные и деревянные здания в центре сменялись на окраинах одно-двухэтажными домами из почерневшей от времени лиственницы. Здесь город поднимался на склоны невысоких сопок. Город выглядел довольно чисто, благодаря неусыпному попечительству гражданского губернатора пятидесятилетнему генерал-майору Ивана Богдановича Цейдлера, со скукоженной немецкой мордочкой. Некогда ставленник Сперанского, осторожный Цейдлер был не такой лихоимец, как пестелевский русак Трескин. Здесь их настигла весть о коронации императора Николая I, состоявшейся 6 сентября в Москве.

До ночи устраивали караван на стоянку. Утром Асташев поехал с подарком от Попова к иркутскому губернатору. Потом Асташев направился в иркутское Адмиралтейство, чтобы там выяснить насчет ближайших перспектив переправы через «море», как называли великое озеро Байкал. Несмотря на уже являвшиеся морозы, озеро долго еще должно было оставаться незамерзающим. Однако осенние бури уже не раз прерывали сообщение.

Когда он вернулся, выяснилось следуюшее. Казенные суда возили через озеро по преимуществу людей. А перевозка крупных грузов судами через Байкал, в сущности, находилась в руках двух купцов: Ксенофонта Сибирякова, с которым отношения у Поповых были неважнецкие (ввиду того, что заказ на доставку нерчинского свинца в Санкт-Петербург недавно уплыл в поповские руки), и Ивана Шигаева. У Шигаева судно было, но людей он не давал, кроме одного кормщика.

— Мы люди морские, выручим, не сомневайтесь, Иван Дмитриевич! — обнадежил Ломоносов старшего поповского приказчика. Тот, впрочем, на это и рассчитывал.

— Идем в Лиственичный, там будем грузиться на корабль! — Асташев поднял на ноги своих подчиненных и велел немедленно готовиться к выходу.

Тут хватились Башмакова. Спешно отправленные на поиски «обдорцы» обнаружили того в каком-то кабаке, где он успел уже принять полштофа и угощал случайных собутыльников, среди которых могли свободно быть полицейские ярыжки! Под благовидным предлогом его извлекли из теплой компании и доставили в обоз. Ломоносов проклял себя, что дал разжалованному полковнику деньги.