…В конце 1812 года, когда русская армия уже выгнала Бонапарта за отечественные пределы, на Кавказской линии появился двадцатилетний конногвардейский поручик Соковнин, имевший при себе документы адъютанта министра полиции Александра Дмитриевича Балашова. В тамошнем административном центре, Георгиевске, он прибег к содействию командующего, генерала Портнягина, и, получив от губернатора Врангеля казенные средства, весьма споро принялся за дело. Дело же заключалось в том, что он принялся активно вербовать во «вспомогательные войска» узденей, то есть кавказских дворян из окружения горных князьков, чьи земли лежали вдоль линии. Объехав всю линию, он навербовал уже войско в несколько тысяч, но тут выяснилось, что идет афера. Оказалось, что у министра Балашова, впрочем, известного своей продажностью, нет никакого адьютанта Соковнина! Главнокомандующий в столице, генерал Сергей Вязьмитинов, принял меры к арестованию проходимца. Тот при всей ловкости не сумел выскользнуть и был доставлен.

На следствии выяснилось, что это никакой не Соковнин, а сын натурализовавшегося в России англичанина Роман Медокс. Отец с ним дела не имел, но замечено было в истории покровительство лейб-медика Виллие, которое быстро замяли. Самозванец утверждал, что, видя, как варварски Наполеон обошелся с русским сердцем — Москвой, он воспылал гневом. Тотчас решился действовать, собрав тысячи кавказцев, известных своей воинственностью, для вящего усиления русской армии. Но откуда же у него взялось хорошее знание Кавказа? В том он не сознался.

…Кавказская война тогда еще не разгорелась. Но у императора Александра на памяти было восстание Шейх-Мансура, этого принявшего ислам итальянца, очень деятельного и воспламенившего весь Кавказ в конце прошлого века. Оно немало попортило крови царственной бабушке императора — Екатерине II.

До сей поры память Шейх-Мансура, начинавшего свою карьеру на Востоке в качестве пламенного католического миссионера, пользуется у мусульман Кавказа глубоким почтением. Восстание, поднятое им, являлось своеобразной уздой, накинутой на воинственную императрицу многоопытными британцами. Ну а новоявленное кавказское «вспомогательное войско», и особенно — та легкость, с которой была собрана эта воинственная орда, по всей вероятности, долженствовала послужить предостережением для Александра, если бы он замедлил натиск на Бонапарта, решив с ним сговориться. Ничего не стоило воспламенить Кавказ и отнять его у России. Государь всегда мог опасаться того, что и случилось несколькими годами позднее вследствие роковых случайностей (а может, и не только случайностей) во взаимоотношениях русских военных властей с кавказцами. Многолетней Кавказской войны, истощающей силы государства. От этой мысли император — победитель Наполеона — пришел в ярость. Первой его мыслью было расстрелять несостоявшегося «Шейх-Мансура», но затем, как обычно, он решил не обострять отношений с англичанами. Медокса было велено упрятать под замок и выбросить ключ…

— Господин Медокс, — начал свою речь генерал-адъютант, не приглашая собеседника присесть. — По мнению государя, вы, наконец, искупили грех своей молодости многолетним пребыванием в крепости.

— Премного благодарю великого счастьетворца, государя-императора! — Медокс прослезился, вытирая глаза рукой.

— Ну полно, Роман, — утешил его Бенкендорф. — Государь доверяет тебе послужить нашей матушке-России.

— Все, что угодно! — с пылом подался вперед освобожденный узник.

— Слышно, что ты сблизился кое с кем из осужденных по делу 14 декабря, кого отправили в Шлиссельбургскую крепость?

— Точно так, ваше высокопревосходительство!

— Вот и тебе предстоить служить во глубине российских земель — отправишься в Иркутск. — При этом сообщении по лицу Медокса пробежала тень, но он достаточно владел собой, чтобы не выказать разочарования наружно.

— Полковник Кельчевский, иркутский жандармский начальник, как мне докладывают, больше на охоте, с певчими, с шампанским, словом, настоящий кавалерийский командир! Поэтому мне нужен человек при нем, который деятельно бы собирал всякие сведения в обществе, не готовится ли чего для побега ссыльных по 14 декабря. Ты человек верткий, надеюсь, справишься.

— Покорнейше прошу присвоить мне самый нижний чин, поскольку человек без оного — никто в великом нашем государстве и не имеет никаких способов.

— Государь об этом позаботился, он дает тебе чин… рядового. — При этом известии лицо Медокса вытянулось еще более.

— Чтобы ты, часом, не сбежал никуда. В Иркутске представишь бумаги командиру 13-го линейного Сибирского батальона, подполковнику Казанцеву. Лишнего ему знать не надобно. Однако генерал-губернатор Лавинский будет в курсе твоего поручения и изымет тебя от службы. Ты ведь израдно рисуешь, мне говорили?

— Так точно, ваше сиятельство!

— Вот этим и прикроешься, как заработком и занятием. Деньги тебе будут переводить регулярно. Будешь слать донесения. На месте связывайся с Кельчевским или, в случае особой важности, с генерал-губернатором. Все понял?

— Так точно!

— Вот тебе подорожная и восемьсот рублей на первый случай. Подорожная на фельдъегеря, он тебя отвезет в Иркутск. Он ждет тебя у подъезда. Ступай!

— Благодарю, ваше высокопревосходительство! — И Роман Медокс с некоторым разочарованием удалился.

Будучи доставлен в Иркутск, он приступил к возложенной на него миссии. Городничим, то есть, по-современному говоря, полицмейстером Иркутска, в это время был назначен отставной полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев. Он отправился в Сибирь за свой длинный язык, поскольку имел обширные связи в военной среде. С другой стороны, городничий был приманкой, подброшенной возможным организаторам побега ссыльных мятежников. В большую семью Муравьева и внедрился в качестве учителя рисования рядовой Роман Медокс. Он не скрывал своей печальной истории и сумел завоевать всеобщее сочувствие. Правда, Александр Муравьев сразу его раскусил, но делал вид, будто ничего не подозревает.