— Мамочка, — шепчет Натаниэль, потому что это место требует тишины. — Мамочка, я знаю, что тебе нужно.

Натаниэль думал об этом. Он помнит, каково это — застрять в темном-темном месте и не уметь это объяснить. И он даже помнит, что делала тогда для него мама. Поэтому он берет учебник языка жестов, который дала ему доктор Робишо, и засовывает его под одеяло, прямо маме в руки.

Он, затаив дыхание, ждет, пока она ощупывает края книги, листает страницы. Раздается звук, которого Натаниэль раньше не слышал, — как будто разверзлась земля в начале землетрясения или как будто разбилось сердце, — книга выскальзывает из-под одеяла и падает раскрытая на пол. Внезапно одеяло поднимается, как челюсть белого кита, и он оказывается проглоченным целиком.

Он оказывается там, куда засовывал книгу о языке жестов, — в ее объятиях. Она прижимает его так сильно, что между ними не остается места ни для слов, ни для жестов. И это совершенно неважно, потому что Натаниэль отлично понимает, что говорит ему мама.

«Боже, — щурюсь я. — Выключи свет».

Но Фишер начинает выкладывать на одеяло документы и прошения, как будто каждый день встречается с подзащитными, которые обессилели настолько, что не в состоянии покинуть собственную спальню. Но, с другой стороны, откуда мне знать? Может быть, он так и поступает.

— Уходите, — со стоном прошу я.

— Нижняя строка: он перенес трансплантацию костного мозга, — быстро говорит Фишер. — Вы застрелили не того священника. Поэтому необходимо решить, как использовать это в наших целях и вытащить вас из тюрьмы.

Прежде чем ему удается взять себя в руки, наши взгляды встречаются и он не может скрыть ни своего удивления, ни отвращения — да-да! — от моего теперешнего вида. Неумытая, непричесанная, махнувшая на себя рукой.

«Да, смотри, Фишер, — думаю я. — Сейчас тебе легко представить, что я не в себе».

Я поворачиваюсь на бок, и бумаги соскальзывают с кровати.

— Нина, со мной играть нет нужды, — вздыхает он. — Вы наняли меня для того, чтобы не сесть в тюрьму, и, черт возьми, вы туда не сядете. — Он замолкает, как будто собирается добавить еще что-то важное, но все его слова не имеют никакого значения. — Я уже направил ходатайства о суде присяжных, но вы же знаете, что мы можем отказаться от них в последнюю минуту. — Он меряет взглядом мою ночную сорочку, спутанные волосы. — Возможно, проще убедить одного человека… в вашей невменяемости.

Я натягиваю одеяло на голову.

— Мы получили результаты от О’Брайена. Вы отлично справились, Нина. Я оставлю вам ознакомиться…

В темноте под одеялом я начинаю мурлыкать, поэтому не слышу его.

— Что ж…

Я затыкаю уши пальцами.

— Кажется, мы все обсудили. — Я чувствую шорох слева, когда он собирает бумаги. — Я позвоню после Рождества.

Он направляется к двери, и его дорогие туфли шуршат по ковру, словно молва.

Я убила человека, я убила человека… Это стало такой же частью меня, как цвет глаз или родинка на правой лопатке. Я убила человека, и ничто не способно этого изменить.

Я срываю одеяло с лица, когда он уже у двери.

— Фишер! — Это первое, что я произнесла за несколько дней.

Он с улыбкой оборачивается.

— Я буду давать показания.

Его улыбка гаснет:

— Нет.

— Нет, буду!

Он возвращается к кровати:

— Если вы встанете за свидетельскую трибуну, Браун живого места от вас не оставит. Если решите давать показания, даже я не смогу вам помочь.

Я целую вечность смотрю на него.

— И что? — отвечаю я.

— Тебя к телефону, — сообщает Калеб и швыряет мобильный на кровать. Когда я даже не шевелюсь, чтобы протянуть руку, он добавляет: — Это Патрик.

Однажды, когда мы отдыхали на пляже, я разрешила Натаниэлю закопать меня в песок. Он так долго возился, что кучи песка вокруг моих ног — именно с ног он и начинал — высохли и затвердели. Пляж всей тяжестью давил мне на грудь, и я помню, как стала страдать клаустрофобией, пока маленькие ручки возводили вокруг меня дюну. Когда я в конце концов пошевелилась, то почувствовала себя титаном, восставшим из земли и обладающим скрытой силой, способной низвергнуть богов.

Сейчас я вижу, как моя рука ползет к телефону, и не могу ее остановить. Как оказывается, существует все-таки средство, и достаточно сильное, которое заставило меня забыть о моем старательном параличе и жалости к себе, — возможность действовать. И даже невзирая на то что я смотрела последствиям прямо в их желтые волчьи глаза, похоже, я все еще не соскочила.

«Привет, меня зовут Нина, и мне просто необходимо знать, где он живет».

— Патрик… — Я прижимаю трубку к уху.