— Но у меня для тебя ничего нет.

Я не озвучиваю свои мысли: за все годы после возвращения Патрика в Биддефорд он ни разу не подарил мне рождественский подарок. Он приносит подарки для Натаниэля, но между нами заключено негласное соглашение — большее будет расценено как балансирование на грани пристойности.

— Открывай.

В первом пакете — детская палатка. Во втором — фонарик и новая игра «Улика». Губы Патрика расплываются в улыбке:

— У тебя появляется шанс победить меня. Если сможешь, конечно.

Я обрадованно улыбаюсь в ответ:

— Ну, держись, я выиграю!

Мы достаем палатку из чехла и ставим ее прямо перед елкой. И хотя там едва хватает места для двоих, заползаем внутрь.

— Похоже, палатки стали шить меньше.

— Нет, это мы выросли. — Патрик расстилает игровое поле между наших скрещенных ног. — Уступаю тебе первый ход.

— Как благородно! — отвечаю я, и мы начинаем игру.

С каждым броском кубика время поворачивает вспять, и вот уже нетрудно представить, что снег на улице — поле сражения времен королевы Анны, что турнир ведется не на жизнь, а на смерть, что мир сузился только до нас с Патриком и лагеря, разбитого на заднем дворе. Мы толкаемся коленями, наш смех заполняет виниловую пирамиду. Мерцающие огоньки гирлянды на рождественской елке кажутся светлячками, а огонь в камине за нашими спинами — настоящим костром. Патрик возвращает меня в детство, а это лучший подарок, который я когда-либо получала.

Кстати, он выигрывает. Преступница — мисс Скарлетт, в библиотеке, с гаечным ключом.

— Требую переиграть! — заявляю я.

Патрику нужно отдышаться, он живот надорвал от смеха.

— Сколько лет ты училась в колледже?

— Заткнись, Патрик, и начинай сначала!

— Ни за что. Пока я в лидерах, выйду из игры. Какая это по счету, трехсотая?

Я хочу забрать его фишку, но он не дает мне до нее дотянуться.

— Ты такая заноза в заднице, — жалуюсь я.

— А ты опять проиграла.

Он еще выше поднимает руку. Я пытаюсь до нее дотянуться, сбиваю игровое поле и переворачиваю палатку. Мы заваливаемся на бок, тесно прижавшись друг к другу, запутавшись руками и ногами.

— В следующий раз, когда буду покупать тебе палатку, — улыбается Патрик, — возьму размером побольше.

Моя рука опускается ему на щеку, и он замирает. Потом с вызовом смотрит на меня бледно-голубыми глазами.

— Патрик, — шепчу я. — Веселого Рождества. — И целую его.

Он почти мгновенно отстраняется от меня. Я не могу смотреть ему в глаза. Поверить не могу, что поцеловала его. Но потом он приподнимает мой подбородок и целует в ответ, как будто изливает на меня свою душу. Мы ударяемся зубами и носами, царапаемся и не можем оторваться друг от друга. На языке глухонемых жест для слова «друзья» — сцепленные два раза поочередно указательные пальцы.

Каким-то образом нам удается выпасть из палатки. Мою правую щеку обдает жаром, пальцы Патрика запутались у меня в волосах. Я знаю, это плохо, это плохо, но во мне есть место для него. Я чувствую, как будто он был первым, раньше всех остальных. И я уже не в первый раз думаю, что то, что противоречит морали, не всегда плохо.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него:

— Почему ты развелся?

— А ты как думаешь? — мягко спрашивает он.

Я расстегиваю свою блузу, но потом, залившись краской, запахиваю ее снова. Патрик накрывает мои руки ладонью, стаскивает с них прозрачные рукава. Затем снимает свою рубашку, и я нежно прикасаюсь к его груди, исследую рельефные мышцы, которые не принадлежат Калебу.

— Не думай о нем, — умоляет Патрик, потому что он всегда умел читать мои мысли.

Я целую его соски, опускаюсь ниже по стрелке темных волос, исчезающих в брюках. Мои руки возятся с ремнем, пока в руках не оказывается его плоть. Я опускаюсь ниже и беру ее в рот.

В то же мгновение он дергает меня за волосы, и я падаю ему на грудь. Его сердце бешено, призывно колотится.

— Прости, — выдыхает он мне в плечо. — Слишком много. Слишком много тебя.

Минуту спустя он смакует мое тело. Я стараюсь не думать о дряблом животе, растяжках, других недостатках. С мужем не нужно волноваться о таких вещах.

— Я не… Ты понимаешь.

— Ты что «не»?

Его слова — дыхание между моих ног.

— Патрик!

Я тяну его за волосы, но его палец скользит внутрь, и я сдаюсь. Он ложится на меня, крепко прижимается, осторожно входит. Мы двигаемся так, как будто занимались этим всегда. Потом Патрик отстраняется и кончает между нашими телами.

Сперма связывает нас, кожу с кожей — липкая вина.

— Я не смог…

— Знаю. — Я касаюсь пальцами его губ.