— Ваша честь, я бы просил объявить короткий перерыв…

Но уже поздно. Я вскакиваю с места, спотыкаюсь о ворота заграждения, бегу по проходу, а за мной мчатся два пристава. Я выбегаю через двойные двери из зала суда, падаю на колени, и меня тошнит до тех пор, пока в желудке не остается одно только чувство вины.

— «Фрост заблевала суд», — говорю я через несколько минут, уже приведя себя в порядок. Фишер отвел меня в небольшой зал для совещаний, подальше от глаз прессы. — Заголовки завтрашних газет.

Он складывает пальцы домиком.

— Знаете, должен сказать, это было хорошо. Если откровенно, великолепно!

Я смотрю на адвоката:

— Вы думаете, меня стошнило намеренно?

— А разве нет?

— Бог мой! — восклицаю я, отворачиваясь к окну. Собравшихся у здания суда стало еще больше. — Фишер, а вы видели эту запись? Как присяжные после этого смогут меня оправдать?

Фишер минуту молчит.

— Нина, о чем вы думали, когда смотрели кассету?

— Думала? Разве есть время думать с этими визуальными подсказками? Я хочу сказать, неправдоподобно много крови. И мозги…

— Что вы думали о себе?

Я качаю головой и закрываю глаза. Нет слов, чтобы описать то, что я сделала.

Фишер гладит меня по плечу.

— Именно поэтому, — заверяет он, — вас и оправдают.

В коридоре, ожидая своей очереди давать показания, Патрик пытается выбросить из головы и Нину, и сам процесс. Он разгадал кроссворд в газете, которую кто-то оставил на соседнем стуле, выпил достаточно чашек кофе, чтобы пульс участился, поговорил со снующими туда-сюда полицейскими. Но все бесполезно, Нина живет у него в крови.

Когда она вывалилась из зала суда, зажимая рот рукой, Патрик поднялся со стула. Он уже преодолел половину коридора, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, когда из зала суда сразу за приставами выскакивает Калеб.

И Патрик садится на место.

На его поясе начинает вибрировать пейджер. Патрик отстегивает его с ремня, смотрит на номер на экране. «Наконец-то», — думает он и идет искать таксофон.

Когда наступает время обеда, Калеб приносит в зал совещаний, где я нахожусь, бутерброды из ближайшего магазинчика.

— Кусок в горло не лезет, — говорю я, когда он вручает мне один.

Я ожидаю, что сейчас он начнет меня уговаривать, но Калеб только пожимает плечами и кладет бутерброд передо мной. Краем глаза я вижу, как он молча жует свой. Он уже сдался в этой войне; ему уже настолько плевать, что он даже не хочет со мной спорить.

За дверью суматоха, потом раздается настойчивый стук. Калеб хмурится и встает, чтобы прогнать незваных визитеров, кем бы они ни были. Но когда он приоткрывает дверь, на пороге стоит Патрик. Двое мужчин тревожно смотрят друг на друга; между ними потрескивают электрические разряды, которые не позволяют им подойти ближе.

Я понимаю в это мгновение, что, хотя у меня есть много фотографий Патрика и много фотографий Калеба, у меня нет ни одной, где мы были бы втроем, как будто в таком сочетании скрывается столько эмоций, что их не может выдержать объектив фотоаппарата.

— Нина, — говорит Патрик, входя в комнату. — Мне нужно с тобой поговорить.

«Не сейчас», — думаю я, холодея. Конечно, у Патрика хватит ума не обсуждать то, что произошло между нами, в присутствии моего мужа. Или, возможно, это именно то, чего он хочет.

— Отец Гвинн мертв. — Патрик протягивает мне переданную по факсу статью. — Мне позвонил начальник полиции из Бель-Шасс. Несколько дней назад он устал работать по летнему времени и нажал на власти… Как бы там ни было, похоже, когда они пришли его арестовывать, он уже был мертв.

Мое лицо застыло.

— Кто это сделал? — шепчу я.

— Никто. Его хватил удар.

Патрик продолжает говорить, его слова падают, как градины, на бумагу, которую я пытаюсь прочесть.

— …Этому чертовому начальнику понадобилось целых два дня, чтобы собраться и позвонить мне…

«Отец Гвинн, любимый местный священник, был найден экономкой мертвым в своей квартире».

— …по всей видимости, в его семье страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями…

«Он казался таким умиротворенным, понимаете, в своем мягком кресле, — сообщила Маргарет Мэри Сера, которая уже пять лет работала у священника экономкой. — Как будто только-только заснул, после того как допил какао».