— …и прочти это: говорят, его кошка сдохла — не перенесла этой смерти…

«И по странному стечению обстоятельств любимая кошка Гвинна, которую прекрасно знали все прихожане, умерла вскоре после приезда полиции. Тех, кто близко знал святого отца, это не удивило. “Она так сильно его любила. Мы все любили”, — сказала Сера».

— Нина, все закончилось.

«Панихида состоится в среду утром, в 9 часов, в церкви Пресвятой Богоматери. Церемонию проводит архиепископ Шульте».

— Он умер. — Я пробую правду на язык. — Он мертв.

Возможно, Бог таки существует. А может, есть некое верховное колесо правосудия. Вероятно, это и есть возмездие.

— Калеб! — поворачиваюсь я к мужу.

Все остальное понятно и без слов: Натаниэль сейчас в безопасности; не будет никакого суда по делу об изнасиловании, на котором ему придется выступать в роли свидетеля; больше злодей этой драмы никогда не обидит ничьего сына; после моего приговора этот кошмар на самом деле закончится.

Его лицо такое же белое, как и мое.

— Я слышал.

В этом крошечном зале заседаний после двух часов убийственного процесса я чувствую буйную радость. И в этот момент совершенно неважно, что мы с Калебом утратили. Намного важнее эта радостная новость, она нас объединяет. Я заключаю мужа в объятия.

Который в ответ не спешит меня обнимать.

Мои щеки заливает краска стыда. Когда я, сохраняя остатки достоинства, поднимаю глаза, Калеб пристально смотрит на отвернувшегося Патрика.

— Что ж, — говорит Патрик, не глядя на меня, — я так и думал, что ты захочешь об этом узнать.

Приставы — это пожарные гидранты в человеческом обличье: они находятся в зале суда на случай непредвиденных ситуаций, но в остальных случаях сливаются с пейзажем и редко когда используются по назначению. Как и большинство моих знакомых приставов, Бобби Иануччи достаточно крепок и не слишком умен. И, как и большинство приставов, Бобби понимает, что в пищевой цепочке в зале суда они находятся ниже адвокатов — что объясняет его искреннюю робость при виде Квентина Брауна.

— Кто находился в зале суда, когда вы привели отца Шишинского из камеры предварительного заключения? — спрашивает прокурор через несколько минут после начала дачи свидетельских показаний.

Бобби приходится задуматься, и эта работа мысли отражается на его одутловатом лице.

— Ну… судья, да. За столом. Еще секретарь, стенографистка, адвокат убитого, имени его не помню. И окружной прокурор из Портленда.

— Где сидели мистер и миссис Фрост? — спрашивает Квентин.

— В первом ряду, рядом с детективом Дюшармом.

— Что произошло дальше?

Бобби расправляет плечи:

— Мы с Роаноком, вторым приставом, провели святого отца к его адвокату. Потом, понимаете, я отступил назад, потому что священник должен был сесть, поэтому я встал у него за спиной. — Он делает глубокий вдох. — А потом…

— Да, мистер Иануччи…

— Не знаю, откуда она взялась. Не знаю, как она это сделала. Но дальше раздались выстрелы, и всюду кровь. Отец Шишинский падает со своего стула.

— Что произошло после?

— Я схватил ее. И Роанок тоже, и еще парочка других приставов, дежуривших в глубине зала. И детектив Дюшарм. Она бросила пистолет, я схватил его, а затем детектив Дюшарм рывком поставил ее на ноги и в наручниках оттащил в камеру.

— Вас ранило, мистер Иануччи?

Бобби качает головой, погрузившись в воспоминания:

— Нет. Но если бы я стоял сантиметров на десять правее, она могла бы в меня попасть.

— Значит, можно сказать, что подсудимая очень тщательно прицеливалась, когда наставляла пистолет на отца Шишинского?

Рядом вскакивает Фишер:

— Протестую!

— Протест принят, — решает судья О’Нил.

Прокурор пожимает плечами:

— Вопрос снят. Свидетель ваш.

Когда прокурор возвращается на место, Фишер направляется к приставу:

— Вы общались с Ниной Фрост утром перед стрельбой?

— Нет.

— На самом деле вы были заняты своей работой: поддерживали порядок в зале суда, выводили заключенных — следовательно, вам не было необходимости следить за Ниной Фрост, не так ли?