Квентин приближается к Патрику и сквозь зубы, так, чтобы слышал только свидетель, шипит: «Что, черт побери, ты вытворяешь?» Потом поворачивается к присяжным:

— Детектив, в какой момент вы решили арестовать отца Шишинского?

— После того как Натаниэль сделал устное признание, я поехал с ним поговорить.

— И сразу арестовали?

— Нет. Сперва я надеялся, что он во всем признается. Мы всегда надеемся на это, когда речь идет о растлении малолетних.

— Отец Шишинский когда-нибудь признавал, что совершал акт сексуального насилия по отношению к Натаниэлю Фросту?

Патрик довольно часто бывал в судах и знает, что этот вопрос явно недопустим, поскольку ответ основан на показаниях с чужих слов. И судья, и прокурор смотрят на Фишера Каррингтона, ожидая, что он будет протестовать. Но адвокат Нины уже все понял. Он сидит за столом защиты, сложив руки, и следит за тем, как разворачиваются события.

— Растлители малолетних почти никогда не признаются в том, что насиловали детей, — отвечает Патрик, заполняя тишину. — Они понимают, что в тюрьме им придется несладко. Где-то в половине случаев эти негодяи выходят сухими из воды из-за недостаточности улик или потому, что ребенок слишком испуган, чтобы давать показания в суде. А если дети все-таки выступают в суде свидетелями, присяжные не верят ребенку на слово…

Квентин прерывает его речь, пока Патрик не наломал еще больше дров:

— Ваша честь, можно попросить небольшой перерыв?

Судья смотрит на прокурора поверх бифокальных очков:

— Мы на середине допроса свидетеля.

— Да, ваша честь. Я понимаю.

Судья О’Нил, пожимая плечами, поворачивается к Фишеру:

— Защита не возражает против того, чтобы ненадолго прерваться?

— Поверить не могу, ваша честь! Но я бы просил уважаемый суд напомнить сторонам, что свидетели должны быть изолированы и во время перерыва приближаться к ним запрещено.

— Отлично, — сквозь зубы бросает Квентин. Он так поспешно выскакивает из зала суда, что не замечает, как Патрик наконец смотрит на Нину, улыбается и подмигивает ей.

— Почему этот полицейский свидетельствует в нашу пользу? — строго спрашивает Фишер, когда уводит меня в совещательную комнату наверху.

— Потому что он мой друг. Он всегда был на моей стороне.

По крайней мере, это единственное объяснение, которое я могу придумать. Разумеется, я знала, что Патрик будет свидетельствовать против меня, и не принимала это слишком близко к сердцу. Это был бы не Патрик без его фанатичной преданности четкой границе, отделяющей хорошее от плохого. Именно поэтому он не разрешил обсуждать с ним убийство, именно поэтому так бился за то, чтобы быть рядом со мной, пока я ждала суда. Именно поэтому его предложение разыскать отца Гвинна так много для меня значило и так трудно далось ему самому.

Именно поэтому, мысленно возвращаясь к Рождеству, я поверить не могу в то, что произошло.

Фишер, похоже, размышляет над необычным подарком, который свалился ему на голову:

— Нужно ли мне быть начеку? На что он никогда не пойдет, чтобы защитить вас?

Мы переспали не потому, что в тот вечер Патрик отбросил свои моральные принципы. А потому, что он настолько, черт побери, был честен с собой, что убедил себя: о чувствах в тот вечер речь не шла.

— Он не станет лгать, — отвечаю я.

Квентин возвращается к своим нападкам. Какую бы игру ни затеял этот детектив, ее следует немедленно прервать!

— Почему утром тридцатого октября вы оказались в суде?

— Потому что я вел это дело, — холодно отвечает Дюшарм.

— Вы в то утро общались с подсудимой?

— Да. Я разговаривал и с мистером, и с миссис Фрост. Оба очень нервничали. Мы обсуждали, где оставить Натаниэля во время слушания, потому что, естественно, они очень боялись оставлять его с чужими людьми.

— Что вы предприняли, когда подсудимая застрелила отца Шишинского?

Дюшарм встречается взглядом с прокурором:

— Я увидел пистолет и бросился за ним.

— Вы до этого знали, что у Нины Фрост есть пистолет?

— Нет.

— Сколько понадобилось полицейских, чтобы уложить ее на землю?

— Она упала, — поправляет детектив. — На нее прыгнули сразу четверо приставов.

— А потом что вы сделали?

— Попросил наручники, и пристав Иануччи дал мне их. Я защелкнул наручники у Нины Фрост за спиной и отвел ее в камеру.

— Сколько вы с ней просидели?

— Четыре часа.

— Она вам что-нибудь говорила?

Во время репетиции Дюшарм сказал Квентину, что подсудимая призналась в совершении преступления. Но сейчас он натягивает на лицо выражение эдакого ангелочка и смотрит на присяжных:

— Она повторяла одно и то же: «Я сделала то, что должна была сделать». Казалось, она тронулась.

Тронулась?

— Протестую! — ревет Квентин.

— Ваша честь, это же свидетель обвинения, — говорит Фишер.