Латышев пробился к их столику. Левая рука его висела на перевязи, он кивал знакомым сталкерам, которые не упускали момента, чтобы поздравить со счастливым спасением. Он всех знал, а многих научил ремеслу, поэтому был не только известен, но и уважаем. Сталкеры искренне радовались его возвращению. Данила снял раненую ногу со стула и указал на него другу. Саныч уселся и залпом выпил предложенную рюмку.

– Из нас двоих теперь выйдет один неплохой сталкер, – Данила сам заржал в полный голос собственной шутке.

Изотов улыбнулся грубому солдафонскому юмору.

– Где ты пропадал? Меня тут чуть на радостях не разорвали на множество маленьких Максимычей.

Саныч ухмыльнулся:

– Как говорится, с кем поведешься, от того и забеременеешь – отчет писал о походе. Военных же хоть не корми, только подай им немедля отчет или рапорт какой-нибудь, а лучше сразу все вместе. Вот пришлось осчастливливать Васильева. Он и от тебя того же хотел, но я отбил, решил уже не трогать. Завтра пойдем на военный совет – там сам все расскажешь.

– Я уже нарассказывался… вволю. – Максим покосился на соседние столики, где вовсю шло гулянье и через каждую минуту поднимались рюмки за смелость Максимыча, опыт Саныча и вообще за сталкеров, да и просто потому, что выпить хочется.

Молодой сидел напротив – наконец-то его простили и, прежде всего, он сам себя. Он был счастлив в полном смысле этого слова.

В легком подпитии Максимыч возвращался домой. Приятно осознавать, что дома тебя ждут. Мать – никогда Максим не забудет глаз, какие были у нее, когда он только вошел в бункер. Счастливые, но полные слез. Отец стоял рядом, нежно обнимая ее за плечи, и у него на лице вместе с радостью читалась гордость: «Смотрите – это мой сын!» Максим улыбнулся. Конечно, он еще огребет за свое безрассудство и авантюризм от матери. Но победителей не судят. Он рискнул, и риск оправдался – Саныч жив. И Алина…

Вспомнив о девушке, он сразу посерьезнел – улыбка будто смылась с его лица. «Надо ей рассказать все честно… нельзя так… Ну не смогу я жить с ней, а где-то глубоко внутри винить ее в смерти Ирины». Алкоголь придал решимости. Он приоткрыл дверь лазарета и просунул внутрь голову, чуть не коснувшись носом щеки матери – она стояла возле входа, прислушиваясь к его шагам.

– Ой, я тебя разбудил?

– Я не спала. С Алиной говорила.

Максим вздрогнул, было ощущение, что мама подслушивала его мысли.

– И как она?

– Жить будет. Вправленный тобой вывих, сотрясение мозга, ушибы, небольшие раны, переутомление. Это все пройдет. А вот шок от потери сестры… не знаю. Поговорил бы ты с ней. Только не обвиняй… она и так себе места не находит.

Максим кивнул, а сам в душе съежился. Сможет ли удержать в себе рвущиеся наружу обвинения? Он еще раз кивнул и, будто ныряя с головой в холодные воды озера с удильщиками, толкнул дверь маленькой палаты, где находилась единственная больная лазарета.

Комнатка, в которую были втиснуты четыре кровати. Холодные белые кафельные стены, высокий потолок и единственная лампа дневного света. Не хватало только окна или хотя бы занавесочек, а то больно уж она похожа на переделанную душевую. В самом углу на кровати, натянув одеяло до подбородка, лежала Алинка. Два фиолетовых синяка под глазами контрастировали с ее бледным лицом, белой повязкой на голове и белой кафельной плиткой. Увидев входившего в палату Максима, девушка села и явила на свет еще один белоснежный предмет в этом царстве белого – увесистую гипсовую повязку на левой руке.

– Пришел?! – это был и вопрос, и радостное утверждение одновременно.

– Пришел, – Максим просто согласился. А что тут скажешь, любил бы – не пришел, а прибежал, и сидел бы не в баре со сталкерами, а вот на этой скрипучей кровати рядом с ней. Он сел, и кровать предсказуемо заскрипела. – Как ты?

Она пожала одним плечом, второе, закованное в панцирь гипса, даже не пошевелилось, отчего Максиму стало ее в первый раз по-настоящему жалко. Эти фингалы на вымученном бледном лице и выглядывающие из всего этого глаза… полные тоски. Как будто она видела такое… и это до сих пор стоит у нее перед глазами.

– Расскажешь? – он даже не уточнял, что надо рассказать. Было и так понятно, что если она не расскажет, что ее мучает, то просто умрет.

Алина сидела, обняв здоровой рукой колени под одеялом, и молчала. Максим понимал, что рассказ уже начат. Где-то там глубоко, в этой красивой голове, уже мелькали картинки пережитого, надо лишь чуть-чуть потерпеть, и этот поток вырвется наружу.

И тут как прорвало плотину, накопившую мегатонны воды. Тихо и без эмоций, словно повествование идет о выборе кофточки на рынке, но от этого рассказ был еще проникновеннее, достовернее и страшнее. Максим сидел рядом, боясь прервать этот поток откровений, даже перестал дышать. Ему, конечно, польстил тот факт, что девчонки отправились его спасать, но как?.. Как это вообще могло прийти им в голову? А сколько выдержки и мужества пришлось им проявить на поверхности, где здоровые мужики паникуют и бросаются очертя голову куда глаза глядят, не то что две неподготовленные, впервые вылезшие наверх, но самоуверенные «амазонки».