— Ты думаешь, это хорошая мысль?

— Было бы здорово. У него там дела, а мы город посмотрим. Утром — туда, вечером — обратно.

За их спинами раздался велосипедный звонок. Мальчик, которого они видели до этого, обогнал их. Проехав вперед, он прокричал им что-то, чего они не расслышали.

— Я тоже была у врача, — сказала Эвелин.

— У гинеколога?

— Да.

— И как? Все в порядке?

— Да.

— А что тебе Катя дала с собой поесть?

— Мраморный торт.

Адам потянул Эвелин к скамейке на автобусной остановке:

— Пойдем, устроим маленький пикничок.

— Не тут, здесь слишком холодно. Ты и так простужен.

— Что ты имеешь против пикника?

— Ты нарочно хочешь заболеть? — Эвелин прошла несколько шагов вперед и повернулась в сторону Адама. — Где твоя зимняя куртка?

— Это не моя куртка, я ее не надену.

— Тогда купи себе куртку, но так нельзя. Пойдем!

— Нет.

— Раз ты терпишь все эти высказывания Эберхарда, мог бы тогда и его куртку надеть.

— В Лейпциге вчера собралось больше двухсот тысяч, а в Берлине скоро будет огромная демонстрация, абсолютно легальная.

— При чем здесь твоя куртка?

— Правда ведь, мы должны надеяться на то, что у них ничего не получится?

— Не говори ерунду.

— Нет, мы надеемся, что у них ничего не получится, а Эберхард надеется, что у них все получится, — вот какие дела.

— У меня правда другие заботы. Пойдем, пожалуйста!

— Сестрам и братьям с Востока святой Эберхард с удовольствием подарил бы свою куртку.

— Все, пошли!

Адам развернулся и пошел назад. Она смотрела ему вслед. На автобусной остановке он достал из урны газету, расправил ее на скамейке, сел на нее, вытянул ноги и сложил губы трубочкой, словно собираясь засвистеть.

Медленно, очень медленно Эвелин пошла обратно к скамейке. С каждым шагом она, казалось, преодолевала бескрайние пространства. Еще несколько вдохов, и она окажется около него, заглянет ему в глаза и просто скажет те слова, которые были ей очень знакомы и близки, так близки, что ей вдруг показалось бессмысленным произносить их вслух.

— Не надо было нам расходиться — я так и знала, что ничего не получится.

— Марек ведь тоже пока не пришел.

— Нам надо было просто подняться на борт, и все. А теперь мы стоим здесь, как дурочки, остались ни с чем!

— Но мы ведь много посмотрели. А в наказание мы сейчас все это съедим и ничего им не оставим.

— Как они называются?

Катя открыла маленькую белую картонную коробочку и приподняла ее, чтобы прочитать голубую надпись:

— Люк-сем-бур-гер-ли, Шпрюнг-ли.

— Так как они все-таки называются?

— Ну, «шпрюнгли», «попрыгунчки» — сами в рот прыгают.

— Розовые — самые вкусные.

— Возьми еще одну.

— Может, оставим им хотя бы по одной?

— Да ладно, еще купим.

— У тебя так много денег?

— Да это всего пара франков. О деньгах мы сегодня не думаем.

— Странно, правда?

— Что?

— Что у нас теперь такие деньги, на которые можно что угодно купить. Ты к этому уже привыкла?

— Эти «шпрюнгли», — проговорила Катя с полным ртом, — невозможно описать, внутри холодные и тают, и вдруг, когда тебе кажется, что все уже растаяло, попадаешь зубами на что-то твердое, это самый классный момент.

— А вершины, снежные вершины, они так светятся, как будто ведут прямо в небо. Иногда мне кажется, Адам живет на другой планете! Я стою перед всем этим и такое счастье испытываю, а он, он этого даже не замечает.

— Ты скормила ему не самую приятную новость.

— Ведет себя, как будто он один на белом свете.

— Вы что, с тех пор правда друг с другом не разговариваете?

— Да.

— Ни словом не перемолвились?

— Вообще ни словом.

— А он хочет ребенка? Что-то ведь он сказал?

— Он спросил, кто отец. А потом сказал, что ему нужно подумать.

— И уже десять дней полное молчание?

— Пять дней, я раньше не смогла, у меня просто язык не повернулся.

— Не понимаю, как вы можете пять дней друг с другом не разговаривать?! Он только что был такой веселый, он и Марек.