— С чего ты взяла?

— Я просто спрашиваю.

— А ты?

Катя отрицательно покачала головой:

— Меня тут уже спрашивали, католичка я или протестантка. По крайней мере, у меня муж-католик.

— Ой, нет, нет, никакой я больше не католик, я тебя умоляю, — сказал Марек и поднял свободную руку, словно защищаясь.

— Надеюсь, мой перс меня об этом не спросит, — произнес Адам.

— Да нет, никаких проблем.

— Эви даже крещеная, это все ее благочестивая бабушка, правда?

— Да, — сказала Эвелин, — но на том все и кончилось.

— Тогда я наверстаю упущенное, все равно все скоро толпами побегут креститься, — сказал Адам.

— Ох, не надо было мне об этом заговаривать.

— Ты только посмотри, к чему привели эти две тысячи лет. Они возмущаются нашими дубиноголовыми политиками, потому что те верят в то, что средства производства больше не должны находиться в частной собственности…

— Не надо, я прошу тебя, — вдруг сказала Катя совершенно серьезно. — Если мне чего и не хочется никогда больше слышать, так этого.

— Да не в этом дело, это я еще могу как-то понять! Но все остальное, ну не доходит до меня, как взрослый человек может всерьез верить в вечность, в грех, в ад и во всю эту дребедень.

— Когда с утра до вечера внушают, еще и не в такое поверишь.

— Это не оправдание, — сказал Марек.

— Вот так, понятно? Мой дядя, брат моей мамы, тоже был членом партии и в нее верил. Но в шестьдесят восьмом у него это прошло, после Дубчека этому раз и навсегда пришел конец, — сказал Адам.

Эвелин уже различала впереди очертания дома. В большинстве окон горел свет, вид был очень торжественный.

— Нельзя так сравнивать, — сказала Катя. — В каждом человеке есть какая-то религиозность, с этим ничего не поделаешь.

— Разве я что-то не то говорю? Скажи, я не прав?

— Слушай, Адам, что ты так переживаешь? — сказала Катя. — Тебе вообще до лампочки должно быть, во что они все тут верят.

— До лампочки, — повторил Марек. — До лампочки!

— Вон там, те два окна на втором этаже, это ваши.

— Неужели уже к Рождеству украшают? — спросил Адам.

— На следующей неделе первый адвент. А у тебя ведь скоро день рождения, может, в гости позовешь?

— Если меня к тому моменту не выгонят наши милые ангелочки… или Эви.

— Вот это будет лампочка, — сказал Марек.

— Давай ты, — сказала Катя и протянула Эвелин связку ключей. — Большой, с зубцами.

«Что все слова по сравнению с этим ключом?» — подумала Эвелин.

Калитка открылась с легким щелчком.

— Они очень милые, милые и смешные, — говорила Эвелин, входя в комнату и помахивая полароидным снимком. — А маленький туалет вообще практически только для нас одних.

Она подошла к Адаму, который обхватил одной рукой оконную ручку и прислонился лбом к стеклу. Рядом с ним лежал кубик Рубика, все стороны которого были собраны.

— Чем вы там занимались?

— Освобождали для Эльфриды овощную полку — она прекрасно подходит, там как раз шесть градусов.

— Ты уверена, что она не умерла?

— Габриэла уколола ее зубочисткой в лапку, она отреагировала, но не проснулась. Да ты не беспокойся. К тому же, если б она умерла, она бы высохла и весила намного меньше.

— Но ей же никакого сна не будет на овощной полке!

— Почему? В марте или в апреле мы ее оттуда достанем. Ты видел коллекцию CD-дисков? Михаэла пишет работу о «Сотворении мира» Гайдна.

— Знакомая музыка, очень даже знакомая.

— У нас она есть?

— Была, в исполнении Шрайера и Тео Адама.

— Послезавтра в это же время, — сказала Эвелин, обняв Адама одной рукой, — у тебя за плечами уже будет первый рабочий день.

— В штопальной мастерской.

— Ты же сам говорил, что перешивать — это самое сложное. — Она опять убрала руку с его плеча. — И Катя хочет, чтобы ты для нее что-нибудь сшил, Михаэла тоже подумывает…