— Да что же с ним случится, глупая?

— Папа! Я видела этот его кошмарный замок, эти ужасные пыльные коридоры. Поверь мне, пап, там может таиться все что угодно. Это очень плохое место, папочка! Я знаю — Кристоф в беде! Я уверена в этом даже больше, чем если бы видела это собственными глазами! Скажи Йохану, чтобы он отвез меня туда!

Старый граф в раздумье склонил голову.

— Ну хорошо же, — наконец молвил он, — хорошо. Поезжай, раз тебе так хочется. Только знаешь что?

—Что?

— Я поеду с тобой.

Вероника радостно захлопала в ладоши. «Куда ей замуж! — подумал полковник. — Дитя еще».

— Эй, Йохан, поехали! — распорядился он.

— Да с ума вы, что ли, ваши высокоблагородия, посходили! Да в такую погоду даже псину шелудивую нельзя на улицу выгонять, не то что лошадок! Да ведь и не доедем-то!…

— Йохан! — повторил полковник. — Я, кажется, сказал довольно ясно!

— Но, ваше высоко…

— Приказы не обсуждают! — сказал полковник, ловко забираясь в экипаж и помогая дочери влезть на подножку. — Эй, трогай!

Когда экипаж пришел в движение, суровый полковник почувствовал, что дочь его целует, целует его глаза, волосы, щеки, руки:

— Папочка, мой милый папочка!

— Ну все, все, прекращай… Да прекрати же ты!

Тут он понял, что она плачет.

Дорога раскисла и большей частью превратилась в бурный глинистый поток, копыта лошадей увязали в грязи, экипаж двигался медленно. Мощный, ураганный ветер пригибал к земле вершины старых деревьев. Дождь лился настолько сильный, что, казалось, самый воздух превратился в воду, а когда порыв ветра подхватывал дождевые капли и на страшной скорости увлекал их за собой, могло создаться впечатление, что это и не ветер вовсе, а океанское течение. А как, должно быть, измучился сидящий на облучке бедняга Йохан! Фигура его, мужественно сжимавшая вожжи в продрогших ладонях, открытая всем ветрам и стихиям, невольно внушала почтение, и лишь теплый плащ, сию фигуру окутывавший, спасал бесстрашного возницу от полного промокновения.

Примерно через полмили от поместья дорога делала поворот, и вот там-то графский экипаж неожиданно встал, врастая колесами в текучую жижу.

«Приехали, — подумал граф, весьма пессимистично настроенный по отношению ко всему этому ночному мероприятию. — Хорошо хоть недалеко уехали». Перспектива ночевать в лесу, в грязи, да еще и под дождем графа вовсе не прельщала. Видит Бог, сейчас он больше всего желал поскорее добраться до любого человеческого жилища, и желательно без всяких приключений.

Спрыгнувший с облучка Йохан распахнул дверцу экипажа. Лицо его было странным образом перекошено и выражало что-то непонятное, крайнюю степень чего-то: то ли удивления, то ли испуга, то ли всего этого вместе взятого.

— Что там, Йохан? — спросил полковник. — Завязли?

— Какой там, ваше высоко, завязли! Вы лучше поглядите — молниями просеку в лесу выжгло! Чудо, барин, чудо! Сколько на свете живу, ни разу о таком не слышал!

Размашисто крестясь, он рухнул на колени прямо в грязь, клал земные поклоны и что-то шептал, наверняка молитву.

Темную чащу леса словно бы разрубили надвое. Над свежей просекой все еще кое-где вился дымок, вспыхивали тут и там оранжевые всполохи — остатки большого, залитого ливнем пожара.

— Свят, свят! — шептал Йохан. — Через весь лес ведь дорога! До самого, почитай, до замка!… Го-о-о-осподи Иисусе! Вот ведь чудо так чудо!

— Ладно, Йохан! — сказал полковник. — Поехали! Некогда нам тут рассиживаться!

— Нешто по просеке?

— Почему бы и нет? — Полковник пожал плечами, зашевелились промокшие эполеты.

Крестясь, Йохан полез обратно, на облучок.

— Н-н-н-н-нууууу!!! — рявкнул он. Лошади пустились в галоп.

По полу арсенала уже катился, визжа, клубок сцепившихся лемурьих тел.

— Маэстро! Огонь! — вскричал Кристоф.

Однако маэстро, стоя при орудии, явно медлил.

— О тысяча голозадых дьяволов! — Михаэль бросился к пушке. — Проклятие! Фитиль сырой!

А лемуры уже крушили баррикаду.

— Стой, Михаэль, дай я попробую! — Кристоф оттолкнул маэстро от мортиры, зажег спичку, поднес к фитилю. Но тот лишь дымился и вонял чем-то неприятно-кислым.

Один из преодолевших баррикаду лемуров — ребенок с плоским, как у камбалы, лицом — бросился на Михаэля, царапая ему грудь и лицо длинными, изогнутыми, как турецкие ятаганы, когтями.

Кристоф во второй раз попытался поджечь фитиль, и опять безрезультатно. В его сапог впилось какое-то существо, напоминающее длинный, многосуставчатый палец, передвигающийся на трех перепончатых ложноножках. Палец пролез за голенище сапога и царапал, царапал, царапал, бередя свежие царапины заскорузлым ногтем. Наверняка это был кто-то из бывших ковырятелей. От боли Кристоф стиснул зубы. Он поджигал третий, четвертый раз — безрезультатно, чувствуя, что проклятый ноготь все сильнее и сильнее ранит ногу.