— Матерь Божия! — воскликнула Беатрис с такой душевной болью, что Колон вздрогнул.

Глаза её превратились в чёрные озёра на бледном, как мел, лице. Лишь на мгновение выдержала она его взгляд, а затем разрыдалась, опустив голову.

Колон ничего не понимал.

— Ну почему, Беатрис? Почему? — Он нежно обнял её. — Зачем эти слёзы? Это же самые обычные меры предосторожности. Я, конечно, не верю, что со мной что-либо случится, но вдруг… И я не могу не позаботиться о вас…

— Мне стыдно, — рыдала она. — Так стыдно.

— Стыдно? Чего здесь стыдиться?

— Моей никчёмности.

Колон лишь крепче прижал её к себе.

— Для меня вы дороже всех богатств Индий.

— Вы не понимаете. — Она подняла голову, а затем порывисто обняла за шею, спрятав лицо у него на груди.

Колон открыл дверь, и Бенсабат, шаркая ногами, по обыкновению внёс в комнату гостя медный поднос с завтраком: хлеб, сыр, оливки, финики и кувшин с крепкой малагой.

Поставив поднос на краешек стола, на котором всё ещё лежала карта, над ней работал Колон, когда пришла Беатрис, старик огляделся и сразу же заметил синий женский плащ, брошенный на диванчике. Он посмотрел на Колона, одетого в рубашку и панталоны, чуть поклонился.

— С добрым утром, сеньор Колон.

— С добрым утром, Хуан.

Бансабат указал на поднос.

— Ваш завтрак. И письмо, которое прислал с посыльным дои Луис де Сантанхель.

Колон кивнул. Бенсабат переминался с ноги на ногу, кося глазом на задёрнутую портьерой нишу, где стояла постель.

— Сегодня утром вам больше ничего не нужно, сеньор?

— Больше ничего, Хуан.

— Да, есть новости! Говорят, что их величества через день или два покинут Кордову и отправятся в Вегу. Туда прибыли свежие войска. Осада вступает в решающую стадию, и поговаривают, что ещё до Рождества христианский крест сменит полумесяц над стенами Гранады.

— Ясно, — рассеянно кивнул Колон. Ему-то хотелось, чтобы Бенсабат поскорее ушёл.

— Есть и плохие новости, — не унимался портной. — Этим утром из реки выловили идальго, мёртвого, как Магомет, с разбитой головой. Очень знатного идальго, графа Арияса, племянника главного инквизитора Кордовы.

Колон почувствовал, как учащённо забилось сердце. Услышал он, а может, ему почудилось, как ахнули за портьерой. Внешне, однако, он оставался совершенно невозмутим, а глуховатый Бенсабат, естественно, ничего не расслышал.

— Бедняга, — вздохнул Колон. — Упокой Господи его душу.

— Аминь, сеньор! Аминь! — портной перекрестился, как требовала того его новая религия. — Пока неясно, то ли он разбил голову при падении, то ли его сначала ударили по голове, а уже потом сбросили в реку. Важный господин, этот граф Арияс. Умный, образованный. Его будет недоставать нам.

— Несомненно, — кивнул Колон и взял с подноса письмо. — Вы можете идти, Хуан.

Бенсабат, поняв наконец, что он лишний, вышел из комнаты.

Едва за ним закрылась дверь, откинулась портьера, и из ниши выскользнула Беатрис.

— Я слышала. — Её глаза раскрылись в испуге.

— Граф Арияс… — Он погладил головку Беатрис, приникшую к его плечу. — Бедняга. Я закажу мессу за упокой его души. Если бы не он, ты не пришла бы ко мне вчера вечером.

— Как мы теперь знаем, избежать этого нам бы не удалось.

— Согласен, не удалось бы, но так это произошло раньше. Или ты сожалеешь об этом?

— Нет, — искренне ответила Беатрис. — И никогда не буду сожалеть.

— Клянусь Богом, я не дам тебе повода. — Колон наклонился и поцеловал её. — Теперь я буду заботиться о тебе. Сядь сюда. — Он пододвинул ей стул, смахнул карту на диванчик, поставил перед Беатрис поднос. — Подкрепись, дитя моё. А Индии могут подождать.

Его, словно юношу, переполняла энергия. Глаза горели ярким огнём. Говорил он без умолку.

— Это бедное жилище, но всё же — крыша над головой. Оно в полном твоём распоряжении. Когда же я вернусь из земель великого хана, где дома кроют золотом, ты переселишься во дворец, достойный твоей красоты. А пока придётся тебе побыть драгоценным камнем в простенькой оправе.

Колон прервался, чтобы налить ей вина.

— Отчего ты такая серьёзная, Беатрис?

— От твоих слов поневоле станешь серьёзной.