Поскольку радиус действия копья был больше, чем у меча, Рудольф скользнул в сторону и с одновременным глубоким выпадом сделал зарубку на копейном древке. Он явно пытался обрубить наконечник копья либо прорваться в ближний бой, где преимущество было бы за мечником. Все это не очень отличалось от того, что ожидал Шонберг. Он читал теоретические труды историков о применении оружия в индивидуальных схватках и наблюдал за анахронистами с Земли, развлекающимися боями на затупленном оружии. Впрочем, сам Шонберг никогда не брал в руки их деревянные мечи — игры его не интересовали.

Тэдбари не удалось перерубить древко — вдоль всей длины копья вились полосы металла, и мечу оказалось не под силу справиться с ними. Впрочем, у него изначально было не много шансов исполнить этот трюк; стало совершенно очевидно, что Хватала мастерски владеет выбранным для боя оружием. Рудольфу никак не удавалось прорваться на ту дистанцию, на которой он предпочел бы вести бой. Длинное копейное древко в руках Томаса металось легко, словно язык змеи, успевая парировать каждый удар, когда казалось, что меч вот-вот прорвется к лицу Хваталы или его массивному торсу. А потом как-то совершенно внезапно оказалось, что Томас уже перестал использовать максимальные преимущества, которые давала длина его оружия. Вместо этого он в очередной раз отбил меч древком копья и схватился с противником врукопашную.

У зрителей вырвался единодушный возглас удивления. Тэдбари тоже был захвачен врасплох. Меч и копье упали на утоптанную землю, а двое мужчин закружились в гротескном танце, пытаясь ухватить и повалить друг друга. Но и тут Томас превосходил противника как в силе, так и в искусности. Когда бойцы упади, Томас ухитрился извернуться и оказался сверху, прижав Рудольфа к земле. Правое предплечье Томаса принялось давить на жилистую шею противника, словно рычаг. Лежащий ничком

Рудольф пинался и извивался со всей силой отчаяния. Но, похоже, все его усилия были напрасны. Лицо Тэдбари сделалось красным, потом приобрело синюшный оттенок.

Шонберг подумал, что недостаток кислорода в крови и легких скоро должен начать сказываться. Он искренне надеялся, что несчастный быстро потеряет сознание от боли, но все же слегка оттолкнул Челесту и отступил в сторону, чтобы не пропустить момент прихода смерти. Шонберг знал, что большинство землян, увидев, как он стоит и внимательно наблюдает за агонией, посчитали бы его садистом. Но на самом деле он не желал страданий ни одному живому существу.

Шонбергу очень хотелось самому принять участие в турнире. Конечно же, он вполне осознавал, что имеет не больше шансов с мечом в руках справиться с любым из этих людей, чем они — выстоять против его энергетического ружья. Но в прежнем сезоне, когда он охотился вместе с Микенасом, тот показал Оскару, как пользоваться охотничьим копьем, и Шонберг успешно проткнул нескольких весьма опасных тварей позаимствованным у Микенаса оружием. Это было одно из самых памятных ощущений Шонберга, и он никогда никому об этом не рассказывал.

Конечно же, турнир подобного класса — это совсем другое дело. У Шонберга не было никаких разумных причин ожидать, что ему и вправду разрешат в нем поучаствовать. Возможно, у него хватит мастерства для участия в одном из отборочных туров, когда будет проводиться следующий всепланетный турнир. Ведь наверняка же должен быть еще один турнир — наверное, во время следующего охотничьего сезона. Тогда, если он найдет на Земле возможность тренироваться и вернется через пятнадцать лет... возможно, сын кого-то из нынешних участников убьет его.

Если посмотреть непредвзято, вряд ли ему когда-либо будет по силам выиграть главный турнир на Охотнике, вне зависимости от того, сколько он будет тренироваться и сколь прекрасно готовиться. Шонберг не стремился к смерти и знал, что, увидев приближение насильственной кончины, будет бояться ее, как боялся и в прошлом. И все же игра стоила свеч, ей-богу, стоила! Есть смысл перед концом испытать жизнь во всей ее полноте. Один лишь момент исчерпывающей полноты бытия, когда монетка, где роли орла и решки играют Жизнь и Смерть, крутится на алтаре капризной богини Удачи, — такой момент куда более ценен, чем многие годы отчаянной скуки, которую большинство людей называют цивилизацией.

У Рудольфа уже не хватало сил ни на попытки сбросить своего убийцу, ни даже на хриплые звуки, прежде вырывавшиеся изо рта и горла. Лицо Тэдбари стало ужасным и почти потеряло сходство с человеческим обликом. Теперь не слышно было ни звука, кроме тяжелого дыхания Томаса Хваталы. Вскоре Томас ощутил, что искра жизни покинула тело противника. Он выпустил из рук голову Рудольфа и встал на ноги, продемонстрировав поразительные для человека его комплекции легкость и проворство.

Шонберг взглянул на Челесту. Девушка со скучающим видом изучала свои ногти. Произошедшее ее ничуть не ужаснуло — ну, максимум вызвало легкое отвращение. Заметив взгляд Шонберга, Челеста тут же ответила вопросительной улыбкой. Оскар повернулся к Афине. Она наблюдала за бойцами, которые готовились к следующей схватке, и была глубоко погружена в собственные мысли. Ни Шонберг, ни весь прочий мир сейчас для нее не существовали.

Со стороны корабля показался де ла Торре.

— Как там последний бой? — поинтересовался он у Шонберга, слегка вытянув шею, чтобы получше разглядеть уже оттащенные в сторону тела.

— Отлично. Оба дрались хорошо.

— Ванн Кочевник и Вулл Нарваэц!

Эта схватка должна была стать последней на сегодняшний день.

Афина повернулась к Шонбергу — не отрывая, впрочем, взгляда от ринга — и шепотом спросила:

— Что это болтается у него на поясе?

Действительно, с пояса Ванна свисало на веревочке два-три странных предмета.