Номер был небольшой, но вполне себе уютный, две кровати, одна для Лауры Петровны, другая для Лаурыча, пузатый чемодан. Вообще, я, конечно, рассчитывал встретить упаковку памперсов, горшок и комиксы про говорящих мышей, но ничего подобного я, к сожалению, не увидел.

– У вас уютно, – сказал я. – Лауры… то есть Паша…

– Где снимки? – взяла за глотку Лаура Петровна.

– Какие снимки? – попытался скосить я под дурачка.

– Не придуривайся, Бенгарт, ты ведь снимал. Там, в подвале.

– Там так темно было…

– Бенгарт!

Лаура Петровна притопнула ногой.

– Зачем вам, Лаура Петровна? – спросил я. – Все равно я двадцать копий сделал.

Лаура Петровна сощурилась.

– Виктор, а зачем тебе это? – спросила она. – Вот это видео, эти фотографии…

– Эх, – вздохнул я. – Тут все дело в происхождении. Дело в том, что мой прапрадедушка…

– Бенгарт! Ты что, это в Интернет хочешь выложить?

Уже не так строго.

– Ну что вы, Лаура Петровна, там и так всего полно. Хотя наш случай, пожалуй, украсил бы…

– Виктор, не надо.

Уже почти ласково.

Дверь скрипнула, вошел Лаурыч.

– Привет, Вить…

– Паша, выйди!

Лаурыч вышел. Дисциплина – основа устойчивости любой семьи, я всегда про это говорил.

– Не надо это выкладывать, – попросила Лаура Петровна. – Виктор, ты ведь сам понимаешь…

– Да, конечно, – кивнул я. – Конечно, понимаю, не полено.

– Вот и хорошо. В конце концов, в нашем городе так мало хороших журналистов.

– Это точно, – согласился я. – Хороших журналистов вообще мало. Их и в столице мало, и в мире. В Германии, я слышал, хороший журналист на вес золота. О, Германия, страна предков, как хотел бы я увидеть твои тенистые логи… Вы знаете, что такое ностальгия?

Лаура Петровна скорбно вздохнула.

– Я понимаю тебя, Виктор, – кивнула Лаура Петровна. – Понимаю твои намерения… Можешь идти. А о ностальгии я серьезно подумаю…

– Яволь, кнедиге мэдхен, – сказал я. – Видергебурт, как говорил старик Мефистофель.

И отправился в свой номер.

Меня поселили с Герасимовым; когда я вошел в комнату, Герасимов сидел на койке и смотрел в стену. На меня поглядел с подозрением и с отвращением, точно это я заразил его в младенчестве туберкулезом и вообще отравил существование. Хотя его можно понять, на баторцев вообще не надо обижаться, им и так трудно жить. Но, с другой стороны, и на руках их таскать я не нанимался.

Я бухнулся в койку и спросил:

– Как жизнь?

– Нормально, – ответил Герасимов.

– Ясно. Слушай, я тут хочу к Рокотовой подкатить, она мне очень нравится. Хочу с тобой посоветоваться…

Герасимов поглядел на меня долгим взглядом.

– Все ясно, – сказал я. – Ты писал ей стихи с восьми лет, но она не отвечала взаимностью.

Герасимов промолчал.

– Я знаю, такое бывает, – сказал я. – Я сам был как-то жестоко обманут бессердечной прелестницей, отдан на поругание, ну, и так далее… Ничего, стисни зубы, и вперед, надо как-то жить, судьба ее накажет. А хочешь, я про нее статью напишу? Из мужской солидарности.

– Какую еще статью?

– Разоблачительную. Наверняка она этот свой реферат про Рейнеке-Лиса не сама написала, а сперла откуда-то…

– Ты что, совсем? – спросил Герасимов с угрозой.

– А ты шуток не понимаешь совсем. Это шутка. Сатира и юмор.

– Она сама все написала! – с сердцем произнес Герасимов. – Сама! Она три года изучала! Немецкий язык выучила! В Мюнхенскую библиотеку писала! Она…

– Понятно, – оборвал я. – Ты до сих пор пишешь ей стихи. Это по-мужски! Постоянность – мужское качество.

Я встал с койки, подошел к Герасимову, пожал ему руку.

– Я сам сочиняю, – шепотом признался я. – Если хочешь, могу прочитать…

Герасимов поспешно отказался. Но я все равно ему прочитал. Из раннего. Чтобы жизнь малиной не казалась.

Да… Проехали каких-то двести от силы километров, а столько впечатлений. И палец болит как-то иначе, я бы сказал, возвышенно. Бывает и от Жмуркина польза. Как оно ни престранно. Как оно ни удивительно.

Позвонил телефон, позвал на экскурсию.

Осмотр Торговых рядов и Ипатьевского монастыря прошел спокойно. Пассионарный заряд, клокотавший в крови моих сотоварищей, был растрачен на жилище Снегурочки, и дальше они вели себя относительно прилично. Совсем вечером мы даже прогулялись вдоль Волги. Дождь кончился, Волга была умеренно прекрасна, по волнам качались резиновые лодки с рыбаками, ну и вообще.

А завтра был Плёс.

– А это Суздаль, – устало сообщил Жмуркин в микрофон. – Один из древнейших русских городов. Гораздо древнее Москвы. Расположен на торговом пути из варяг в греки. Здесь кино часто снимают и делают медовуху.