Жохова посоветовала Жмуркину поискать смысла в своей пустой жизни, и они принялись привычно собачиться. Пятахин продолжал размышления о вкусах клещей, почему клещи предпочитают девиц особам мужского пола, а среди девиц особо ценят набожных.

– Это от тонкой душевной организации, – рассуждал Пятахин. – Если у тебя тонкая душевная организация, то и внешняя организация у тебя тоже тонкая. А значит, кусать тебя легче, а мясо под кожей ближе. Клопы это чувствуют и стремятся к самым сочным. Я же видел, как ты дергаешься, это тебя клопы кусают…

Пятахин привычно пустился рассуждать о паразитах разного рода, налегал на кишечнополостных, Жохова преимущественно молчала, иногда называла Пятака скотиной.

– Хотя, может, это и не клопы, – болтал Пятахин. – Точно, не клопы. Тебя, Жохова, клопы есть-то не будут, клоп, он аристократ в душе. Тебя, наверное, блохи жрут. Блохи как раз таких, как ты, любят…

Они мне наскучили, и я повернулся к остальным и увидел Снежану.

Снежана ни с того ни с сего, а может, взбодрившись земляникой, взялась стряпать рисовую кашу – объявила, что бабушка учила ее варить изумительную рисовую кашу с изюмом, изюма у нее, конечно, нет, но она по пути набрала можжевельника и сейчас сварит мега-еды, всем понравится. И сама сходила к ручейку за водой, сама развела костер и теперь помешивала в котелке деревянным черпалом, которое с чего-то вырезал из сосновой ветки Гаджиев.

Листвянко спал. Лежал, задвинув глаза кепкой, по-боксерски храпел и, кажется, был счастлив во сне.

Баторцы Рокотова и Герасимов смотрели в небо с воодушевлением.

Дитер рисовал. Поляну. Обычную поляну, безо всяких монстров, без косматых комет, предвещающих гибель и разорение, без японских призраков-юрэев, глядящих меж сосен, без обожравшихся батискафами Кракенов, без ламантинов-мутантов. С ягодами, с иван-чаем, с дятлами, с цветами, с солнцем.

Болен пристально разглядывал длинную стальную спицу, согнутую под прямым углом, кажется, он изготовил из подручных материалов лозоходческое устройство и думал, как его испытать.

Александра все ела землянику. Собирала в большую алюминиевую кружку, а потом залпом – раз. Как настоящий клубничный морс, сваренный где-то под Кобленцем. Жевала, закрыв глаза и как-то одурев, надо сказать ей, чтобы была осторожнее, нельзя погружаться в Россию с такой безоглядкой.

Лаурыч строил пирамидку из прутиков и достроил ее уже почти в метр, очень ловко это у него получалось, похоже, что у нашего Лаурыча идеальное чувство баланса.

Гаджиев, изготовив черпак, пребывал в невнятном состоянии, надел темные очки, и то ли спал, то ли нет, точно окаменел, сидел на кочке.

Жмуркин изучал карту, думал, жевал ромашку, шевелил носом.

– Вообще, конечно, путаное дело, – сказал он. – Вроде просто пройти… А не так что-то…

Он сунул карту мне. Родник был вроде как неподалеку. Вот жирная карандашная точка – большой камень, вот мы в трех километрах, вот ручеек, вот другой, вот холм, вот ключ.

А нету.

– Капанидзе сказал, что он нестабильный, – напомнил я. – То тут, то там прорезается. Бродячий. А здесь…

Я ткнул в карту.

– Здесь его в последний раз видели. В пятьдесят восьмом? Когда там Ефим-то помер?

– Ага, – кивнул Жмуркин. – Но мне кажется, что Капанидзе имел в виду другое. Ну, когда говорил, что ключ бродячий. Это такая мистическая проекция…

– Не, – перебил я. – Это не проекция, это по-настоящему. Такое случается. Вот если под землей есть, допустим, озеро, то оно может иметь несколько выходов на поверхность, в зависимости от погоды, от давления, от подземной механики, они могут то открываться, то закрываться, я читал…

– Может быть, – сказал Жмуркин. – Но тогда получается, что в карте смысла нет? Так?

Это он сказал уже совсем негромко.

Я кивнул:

– В карте, конечно, смысла нет. Во всяком случае, в этой. Надо попробовать найти другие карты и очертить ареал…

Жмуркин нарисовал в воздухе овал.

– В принципе местность-то невелика, – сказал я. – Если быть настойчивым, то шанс есть. Болен… То есть Кассиус, он же говорил, что там должен быть холм…

– Тут везде холмы, – поморщился Жмуркин. – Холмы, ручьи, овраги, за тысячу лет не разобраться…

– Ну да, – согласился я. – Трудно, конечно. А если… Найдем? Родник этот?

– Не знаю, – Жмуркин окончательно сжевал ромашку. – Напьемся воды, станем счастливыми. Ты же хочешь стать счастливым?

– Наверное.

– Я лично хочу, – сказал Жмуркин. – Не, я понимаю, что все это чушь… Но…

Жмуркин огляделся.

– Все равно делать нечего, – сказал он. – Хотя…

Он замолчал, оглядел полянку.

Хотя понятно. Срыв программы, мероприятие под угрозой, все такое. За это по головке не погладят.

– Да не расстраивайся ты, – попытался я успокоить Жмуркина. – Это даже интересней, чем Золотое кольцо. По нему все кому не лень ездят, а тут… Деревня задыхается без воды…